Инстинкт

      

Something happened to you,

Something happened to you,

Something happened, dear Jamie,

Something happened to you.

      

Stephen King: «Revival».

      

Часть 1. Димка и Дикси.

      Это ему послышалось, или действительно захлопнули входную дверь? Димка сдвинул наушник и насторожился. И ничего не услышал. Точнее услышал то, что невозможно было отключить или приглушить: гул шоссе за окном, пробивающийся даже сквозь стену нервный бой соседской стиральной машинки, нераспознаваемую музыки где-то в доме… Но в самой квартире было тихо. Ни шагов, ни грома посуды на кухне, ни льющейся воды из-под крана, ни привычного маминого напевания… Димка поставил игру на паузу чтобы с отдыхающим на экране персом уж точно ничего не случилось, развернулся на кресле, начал было вставать, как заметил, что провод наушников намотался на ножку и теперь, не имея достаточной длины, не даёт ему подняться. Снял гаджет, привстал, стараясь разглядеть за прикрытой дверью коридор. Но обзора не хватало, и он тихонько подкрался к выходу из комнаты.       Он не ошибся. Было тихо. И не просто тихо, как может быть в безлюдном спортзале, где ничего не происходит, в библиотеке или в детском саду во время тихого часа. Было пустынно тихо. Это особое состояние помещения, на восприятие которого у Димки с годами развилось седьмое чувство. Он и сам бы не смог это описать, он лишь чувствовал — мама ушла.       Притом они не были единственными обитателями квартиры. Собака никуда не девалась, так как почти всегда выгуливать её было Дикиной обязанностью — мать, во-первых, просто не успевала следить ещё и за нею, во-вторых, считала, что гуляние по двору (хоть с собакой, хоть без неё) помогает Димкиной социализации. Сам он был иного мнения по этому вопросу, но Дикси очень любил и гулял с ней часто и охотно. Но в такие моменты, когда мать покидала квартиру — не просто выходила на балкон или к соседке, а именно отходила на какое-то время, Димка ощущал квартиру опустевшей, даже когда Дикси тёрлась у ног и оживляла пространство.       Так случилось и сейчас. Дикси, увидев его в двери, подняла голову, ожидая, что будет делать хозяин. Хозяин же постоял чуток прислушиваясь, затем уже легко, не крадучись, обошёл свои нехитрые владения — кухню и мамину комнату, отметив, что свет в туалете и ванной выключен, и в окне на балкон тоже никто не мелькает.       Тишина. Никого. Димка порылся в памяти, пытаясь найти, говорила ли мать что-то о своих планах на сегодня. Да чёрт знает, может и говорила, она много говорит вообще. Что он знал точно — сегодня смены у неё нет, да и если бы была, ушла бы мама намного раньше, пока сам Димка ещё спал. Ну точнее перед уходом растолкала бы его, конечно, подняла и указала бы на завтрак. Только знала же всё равно, что он либо поест и завалится досыпать, либо (скорее всего), покивает, закроет за ней дверь и уткнётся обратно в подушку. Это же такой кайф с утра никуда не вставать! Но так нет, с утра она никуда не уходила точно, а подняла его и накормила. Значит на работу ей не надо.       В магазин? Димка прошёлся по квартире в поисках признаков того, что мама пошла за продуктами. Сумочки не было на тумбе, но это ничему не гарантия. Он заглянул в холодильник, и на по его, весьма непритязательному, мнению тот ни в чём более не нуждался. Значит не магазин? Или может быть за одеждой? Мама давно жаловалась, что ходит в старом.        Это всё из-за зарплаты. Ей давно не повышали, несколько лет уже, несмотря на всю инфляцию, о которой даже он наслышался. Но мама говорит, слава богу что не сократили. А сам Димка не работал. Так и не устроился никуда на постоянку, чёрт бы её побрал…       Но мысль о деньгах, какой бы была неприятной, навела его на верное воспоминание. Стоматолог! Вот на что мама копила, и вот куда она пошла! Ну конечно же! Сегодня, стоматолог, у неё! Димка от радости хлопнул себя ладонью по лбу. Ну да, всё сходится. А это значит что?       Что дома долго никого кроме него (и собаки) не будет. Какое-то время. Даже приличное время. В стоматологию надо ехать, маме не нравились те, что поблизости. Где-то там у неё работала знакомая ассистентка, и вот куда-то там она ездила, когда финансы позволяли. Димка и сам там тоже бывал, но само место не помнил — мама тогда дала ему указания как доехать. Тем не менее в голове отложилось, что добирался долго.       Димка вернулся к входной двери. Закрыта снаружи, хотя у него, конечно, есть ключ, на случай если понадобится выйти. Но куда ему надо? Особо некуда.       Те дежурные отклики на вакансии, что он отправлял — больше для успокоения мамы, чем для своего собственного — ни к чему до сих пор не привели, соответственно и ехать собеседоваться никуда не требовалось. В последний раз он был на собеседовании… когда? Ну больше полугода назад точно. Но всё не брали никуда, Димка не умел производить впечатление, не умел «продать себя». Просто приходил и говорил, как есть, особо не приукрашая. А опыта у него практически никакого — подработка в «Макдаке» в студенчестве, потом, после того как вылетел из универа — там-сям в нескольких местах, нигде особо не задерживаясь. Не то чтоб он именно хотел там работать — места были паршивенькие, мама и друзья прекрасно понимали, почему он не держался. И как-то так складывалось, что он покидал рабочее место — без громких скандалов, скорее по обоюдному согласию сторон. Каждый раз. Просто не его это всё, и ничего с этим не сделаешь.       Так что выходить Димке было некуда и незачем. Друзьяхи постоянно говорили, что и собеседования теперь проходят все онлайн, что никто никуда не ездит — по крайней мере не на первом этапе. Но Димка этого как-то не ощутил. Его в последние разы гоняли в офисы, и уже сам этот факт ему не нравился. Чего это всех — онлайн, а ему приезжать надо? А ещё он за свою короткую карьерочку отметил, что помещения, где тебя собеседуют, разительно отличаются от тех, где тебе потом работать. И не то, чтоб переговорки и парадные были особо стильными или комфортабельными.       Щеколда конечно же была открыта, засов замка ясно виднелся в щели между дверью и косяком, но парень всё равно опустил ручку и толкнул дверь, проверяя, как надёжна она закрыта. Дверь грохнула железом в проёме, сбоку от Димки раздался тихий удивлённый «вуф» Дикси, которая не поняла, что происходит, но посчитала целесообразным среагировать. Не ну а что, входная дверь же, дело ответственное.       Закрыто снаружи, как и предполагалось. На один замок. Второй можно было открыть только с той стороны, потому мама на него запирала только когда все дружно покидали квартиру — и ругалась на то, что Димка не делал того же. На всякий случай он посмотрел в глазок, не выходит ли мама из лифта. Забыла, может, чего. Но на лестничной площадке никого не было. Ни людей. Ни света.       Этим моментом одиночества надо было воспользоваться, и Димка отчётливо представлял себе как.       Он посмотрел на собаку, что уже спрыгнула с тумбы и теперь сладко потягивалась, ожидая, что хозяин с ней либо поиграет, либо погуляет, либо её покормит. За ухом почешет, как минимум. Карие глаза её игриво следили за Димкой. Но нет, у него не было на неё планов. Не сейчас. Хотя он всё равно прошёл мимо и потрепал ушко. Дикси выпрямилась и совсем по-кошачьи прильнула к его ноге, потираясь головой о коленку.       «Хорошая ты моя», — сказал Димка. «Но не до тебя сейчас. Сейчас надо мне самому с собой побыть». Он переключился на другое ухо, не прижатое к его ноге, провёл ладонью по шее, спине. Внезапно ему захотелось просто сесть на пол и обнять псину, пропустить пальцы сквозь её тёплую шерсть, потрепать за рёбра, почувствовать шершавый язык на щеке, мокрый нос, упёршийся в висок… Но было не до того. Момент неудачный.       Димка оставил собаку стоять в коридоре, вернулся в свою комнату и закрыл дверь. Не просто закрыл, так как Дикси иногда не останавливалась перед такой преградой, а защёлкнул на замочек. Так будет лучше. Спокойнее.       Димка не любил, когда кто-то смотрит. Не любил даже когда теоретически мог смотреть, когда было какой-то неконтролируемый им угол зрения, щель, в которую можно было бы заглянуть. Не только когда занимался этим, но даже просто играя или смотря обычные фильмы. Даже когда — в прошлом — учился, занимался — всё равно не любил. В меньшей степени, всё-таки учёба в универе казалась чем-то насаждённым на него (и на каждого молодого человека, не желающего загреметь в армию), а значит приемлемым и априори одобренным. И не то чтоб он стеснялся игр — все и так знали, что он дни напролёт гамает, некоторые даже знали, во что и насколько хорошо. Или плохо. Но уже процесс общения с игрой казался чем-то немного интимным. Да, мама заходила в комнату, когда нужно было что-то сказать, спросить, или когда приносила покушать в перерывах между основными приёмами пищи. Это немножко раздражало, но лишь самую малость. Он бы предпочёл, конечно, быть всегда одному в комнате. Если что-то нужно, он же сам выйдет, ведь так? А если ей что-то нужно — то можно и позвать. Если громко, то он услышит.       Потому шторы в его комнате всегда были занавешены. Кроме тех случаев, когда мама не выдерживала и отдёргивала их, говоря, что помещению нужен свет. Или когда поливала цветы. Димке не было дела до цветов, он не знал ни их названий, ни как ухаживать за ними. Но нравилось, что они в принципе есть. Так как он вовсе не был домоседом, иногда всё же выглядывал в окно, чтобы посмотреть погоду, например. Во что люди одеты. И в такие моменты было уютнее видеть на подоконнике цветы, чем пустоту как в какой-нибудь гостинице. Пустота напрягала.       Он посмотрел на частично-застывшую игру. Персонаж на мониторе оглядывался, почёсывал затылок, иногда без всякой причины подпрыгивал и делал сальто в воздухе, иногда — вытирал о тоненькую набедренную повязочку кинжалы. Формы девушки были… примечательными, но это вот поведение, демонстрирующее, как ей без игрока скучно, чем-то напоминало манеры Дикси и тем самым сексуально его отталкивало. В остальном потемневший экран был недвижим, даже времени не отображалось на нём — только нехитрое меню, да сводка параметров его охотницы.       Останавливать игру сейчас было жалко, но что делать. Переключаться с одной деятельности на другую, говорят, полезно.       Так что Димка выбрал в меню «Выход». Извлёк из ящика переносной жёсткий диск, подключил его. Устремился в запутанную структуру папок, которые называл случайным вбросом символов на клавиатуре, чтоб никто никогда не понял, что за именем папки скрыто. Включая его самого, конечно, хотя он приблизительно, на глазок уже привык к примелькавшимся наименованиям. К избранным.       Но в этот раз как-то ничего не привлекало. Он поскроллил вверх-вниз. Скачать что ли свеженькое? Искать, честно говоря, тоже не хотелось. Ничего особо не хотелось.       Ему казалось, или что-то не так?       Он предусмотрительно закрыл драйв, вновь встал из-за стола и ещё раз осмотрел квартиру. Всё было в порядке. Мама не забыла утюг. Электрический чайник, в котором как-то раз заклинила и расплавилась педалька, и который теперь приходилось мониторить и выключать вручную, тоже стоял себе спокойны и прохладный. Нигде не капало и не жужжало. Лишь Дикси опять подошла, проверяя, не захочет ли теперь хозяин с ней повозиться.       Хозяин сам не знал, чего хотел. С утра сказал маме, что самочувствие не очень. Но это только чтобы на пробежку не идти. Мама в молодости была спортсменкой и теперь полагала (или, как подозревал Димка, велась на мнения форумных «экспертов»), что физическая активность помогает против депрессии и прокрастинации. Хотя напрямую эти диагнозы она Димке не ставила, но намёк на то, что с ними надо бороться, обозначался чётко.       Итак, он, конечно, сказал, что чувствует себя не очень, но такое «не очень» было у него приблизительно шесть дней в неделю, иногда чаще. Просто не хотелось шаркать по асфальту или светить физиономией на улице с самого утра — это ведь верный шанс встретить кого-нибудь знакомого. Иногда Димка желал, чтобы они переехали в другой район — и когда учился в школе, чтоб попасть в другую, и после выпускного, чтоб не сталкиваться ни с кем из унаследованных со школьных времён знакомых. Но они никуда не переезжали, так как переезжают обычно либо ближе к работе, либо чтоб увеличить жилплощадь под новых членов семьи. И в том, и в другом плане в их семье была полная стабильность.       И вот сейчас он начинал сомневаться, что всё в порядке. Было какое-то притуплённое чувство… не паники, нет, паническими атаками он вообще не страдал (только их ещё не хватало). Немного тревоги, немного печали. Гнетущая меланхолия, как от заканчивающегося сериала, который хочется стереть и пересмотреть заново, на свежую голову. Как от надобности ехать на дачу помогать матери по хозяйству. Только сильнее. Тягостнее что ли.       Дикси словно почувствовала тоже самое и коротко проскулила. Димка снова погладил её, но в собачьих глазах игривости уже не заметил.       Он прошёл на балкон, а там, маневрируя между мамиными комнатными цветами и ящиками с рассадой, добрался до окна и выглянул наружу.       Снаружи стоял приятный, на удивление тёплый день. Такой, в котором как в романтическом фильме видишь себя выходящим на пробежку, на прогулку с книгой в парк, на круасан в кафе. Но Димка всё равно подловил себя, что эта приятность, это свежее предчувствие лета откликается грустью и немотой внутри. Он посмотрел с балкона вниз. Бабулька с третьего этажа скидывала кусочки белого хлеба на землю, где их проворно расхватывали суетливые голуби. Взъерошенное гнездо седых волос бабки представляло отличную цель, и когда-то давно, впервые застукав её за таким кормлением, Димка подумал, а не покрошить ли так же ей хлеба на макушку? Вот была бы умора! Димка полдня потом улыбался и сиял, жаль только мама его таким не видела. Она всегда сама начинала улыбаться, видя его хорошее настроение… Но сейчас всплывшая в памяти старая идея не вызывала улыбки. Сейчас под ним была просто бабка, мусорящая хлебом на улицу, ни больше ни меньше. Димке не хотелось видеть ни её, ни голубей.       Он посмотрел по сторонам, но на соседних балконах ничего интересного не происходило. Конечно, все же на работе или на учёбе. Только он один, да эта старушенция. От осознания этого стало вдвойне не по себе. Не хотел он себя к ней приравнивать. Хотя, разумеется, наверняка в доме были ещё люди, может такие же как он, может маленькие дети или старики, или больные… Или кто работал по сменам, как мама. Но выглянули-то с балкона в тот момент только они с бабкой. Только им было достаточно ни до чего, чтобы пялиться с балкона или кормить голубей.        «Какое-то философско-мученическое сегодня настроение», — проговорил он про себя. «Ни то, ни сё». Такое иногда находило на Димку, но редко, очень редко. Хорошая игра, хорошее видео, удовольствие, которое он любил растянуть иногда аж на пару роликов, специально сдерживаясь, отвлекаясь от процесса. Так больше нравилось. Но сегодня не шло. Что вот он тут как дурак стоит на балконе? Деревьев из окна не видел?       Кстати, про деревья. Димка с удивлением обнаружил в ветвях напротив котика. Белого, с крупными серыми пятнами. «Высоковато ты забрался, пушистик». Странное дело, но тот не таился, как делают кошки при охоте, не спал, не спасался ни от кого внизу — там просто не от кого было спасаться. Да и те же голуби, так удачно подаваемые ему на блюдце с каёмочкой бабулей с третьего, кота явно не интересовали. Животное довольно-таки тупо пялилось в небо.       Димка тоже посмотрел в небо, но ничего там не увидел. Вернулся взглядом к котику, но с такого расстояния не мог различить, куда конкретно тот смотрит, и чем — интересом ли, испугом ли, или ещё чем — вызвано такое поведение. При других обстоятельствах Димка позвал бы Дикси. По команде «Дикси, где кошка?» собака начала бы высматривать, выискивать и в конце концов нашла бы кота даже в листве дерева напротив. Но Димка не хотел, чтобы она подняла лай и вспугнула пушистика. А то ещё рухнет на землю, сломает себе что-нибудь.       И, поскольку с балкона ничего важного не обнаружилось, Димка закрыл окно и вернулся в мамину комнату. Всё-таки было пора расчехляться.       Но вместо этого он встал посреди маминой комнаты столбом. Раздумья не отпускали никак. Тут было хорошо. Тихо. Стояли фотографии, их с мамой, их с отцом. Деда и бабушки на диване за праздничным столом на чьём-то дне рождения. Пара картин, которые Димке никогда особо не нравились, но которые были тут вероятно дольше, чем он сам. Всё прибранно, только куча вещей, в основном белья, громоздилась в пустом отсеке спальной стенки. «Странно», — подумал Димка, «мама так обычно не разбрасывает, всё либо на сушилку, либо по шкафам. Торопилась что ли сегодня?». И он невольно вернулся к мысли, которая всё чаще стала терзать молодой разум — что будет с ними дальше? Как жить?       Он вообще-то не планировал сидеть у мамы на шее. Хотя она не то чтобы была сильна против. Не до той степени, чтобы упрекать его уж точно. И если так подумать, были бы у него дети — о них, конечно, Димка ещё всерьёз не задумывался: сначала здоровые, полноценные отношения, уверенная карьера, своё жильё, и тогда, потом… Но — скажем, если бы были — отправил бы он их на работу? Или ещё куда-то, учиться, например, помимо их воли? Да нет, конечно. Содержал бы, пока сил хватало. Пока дышал и мог работать. Ну или зарабатывать хоть что-то. И ни в коем случае ни отпустил бы их страдать-метаться как все. Лучше пусть живут в довольстве — тепличном, да, он осознавал это сам прекрасно, но от того не менее достойном и даже морально неизбежном. Уж лучше двадцать, тридцать, может сорок лет хорошей жизни без стресса, без пустой траты времени на то, что человеку не нужно, без ущерба здоровью, без обид и ошибок… Пусть даже в конце концов через десятки лет оставшись без кормильца человек останется без всего и сразу — пускай! Зато эти годы будут беззаботными и красивыми. Это тот подарок, который каждый обязан дать тому, кого любит.       Видимо, мама рассуждала приблизительно так же. А если и не рассуждала, то чувствовала в том же русле. И не то чтоб ему это вдруг стало мешать.       Жизнь-то была отличная.       Он даже подозревал, что ему все завидовали. Ну, все кто знал о его существовании, точнее. Более того, он словно бы сам себе завидовал, завидовал этому блаженному моменту своей жизни с осознанием того, что рано или поздно такая жизнь кончится. Когда он молодой, когда мама здорова, когда всё необходимое вроде есть, притом есть к чему стремиться, но и палкой никто не гонит… Кайф, одним словом. И ему будет плохо потом, и ему будет хотеться вернуться, и это будет невозможно. И что самое страшное — такое окончание даже не требовало какого-то катастрофического сценария. Даже если всё пойдёт хорошо — или вернее сказать, пойдёт так как должно идти — он всё равно будет тосковать по такой жизни.       И вот это вот в последнее время гнобило Димку сильнее и сильнее. Не отсутствие работы или нормального общения ни с кем кроме собаки (и мамы), ни отсутствие отношений — а мысли о девушках присутствовали в его голове часто, может быть даже чаще, чем хотелось бы, ни даже отсутствие перспектив (но кого мы обманываем — их не было не только у него одного). Угнетала, с одной стороны, зыбкость этого момента. Осознание того, что потом так уже не будет, что всё пройдёт. Что ничего нельзя сделать. С другой стороны — он хоть и наслаждался жизнью, но не считал её какой-то прямо особо счастливой. Нет нужды, никто не допекает — но и всё тут. Никаких богатств, отпусков в Вене как в друзей в сториз, ужинов в ресторанах — ничего. Он бы в целом не отказался. Чтоб хоть чего-то можно было реально достичь. Типа ты вот сегодня выходишь на работу, страдаешь там свои треклятые восемь часов, но знаешь, что через месяц таких страданий будешь сидеть в кафе в Барселоне. А что, неплохо же? И главное — справедливо и предсказуемо. Эту вот справедливость и предсказуемость на базовом уровне пирамиды Димка имел и в нынешней жизни, но ухватить за хвост их же на другом уровне, уровне как они там в постах пишут «успешного состоявшегося человека» — это было выше его возможностей. Желанно, да, но не более. Хотя он не переставал считать, что рано или поздно он этот переход осилит. И пройдёт он гладко, без боли и грязи, как и должен проходить.       И была ещё третья сторона медали. Мама. Димка совсем не знал, чем ей помочь. Надо сказать, если б он как в былые дни возвращался злой и подавленный с работы пять дней в неделю, а остальные два дня запирался в комнате и гамал (не как сейчас, а ночи напролёт) — ей это совершенно не нравилось. Мать не захочет, чтоб её дитя страдало, никогда. И потому Димка не хотел, чтоб она (да не только она, кто угодно!) видели его таким. Он же не злой по натуре и не ленивый. Он может жить и радоваться… И радовать других.       Но чем помочь маме?       Хотя бы по дому. Вот он стоял и смотрел теперь на эту кучу белья. И не знал, стоит ли самому её разобрать? Да и что с ним делать? Мама наверняка разложила бы по разным ящичкам всё. Если это действительно надо в ящики. Или может быть в стирку? Но вроде выглядит всё чистым, и сухим, значит уже надо разложить по местам. А если он разложит не так, то будет ли она ворчать? Ругаться она прям не ругалась, по крайней мере не сильно, но вопрос «зачем ты вот это вот именно так сделал?» будет точно задан. С укоризной. А как бы вот только её избежать… Димке вообще с одной стороны и не хотелось, чтобы она ярко и осознанно замечала, что он где-то приложил свою руку. Сделать бы просто для своей же совести, и всё. С другой — если б похвалила, то было бы тоже здорово. Чтоб он знал, что всё сделал правильно. И чтобы потом это вот, что у него хорошо получилось, так и осталось его обязанностью.       Только не сказать чтоб у него много чего хорошо получалось.       Димка ещё раз провёл глазами по большой, родительской комнате, ища чтобы такое ещё сделать. В детстве он всегда протирал пыль с мебели и пылесосил, но всё это было переделано позавчера… Или три дня назад. Ну в общем совсем недавно, так что он пока не видел надобности повторять. С другой стороны — больше вроде ничего и не требовалось.       Мысленно плюнув на благие намерения, он устремился в свою вотчину. Опять натолкнулся на Дикси, следившую всё тем же печальным взглядом. «Вот чёрт, чего это она?», подумал Димка. «Такое чувство, что толи я её плохим настроением заразил, толи она меня…». Собака, лёжа на тумбочке подняла с лап морду, но спрыгивать не стала. Димка решил оставить её в покое, раз сама не лезет.       И снова заперся в комнате, встал ровно в центре, погружённый в медленные, тягучие раздумья. Глаза его остановились на одной точке в стене — ничего не значащем блекло-серебряном листике на обоях. Он погрузился в транс, словно какой-то вражеский юнит скастовал на него замедление. Мысли его туго ворочались будто спросонья, хотя тело было бодро и свежо. Постояв так загипнотизированным кроликом, ощутив ещё больше свою беспомощность и бесполезность, он наконец усилием воли встряхнул головой и вышвырнул из неё лишние соображения.       «Нет, так никуда не годится».       Он вернулся за компьютер, но не стал надевать наушники. Взял в левую руку брелок от ключей, надел кольца на палец и стал вращать им, как делал всегда, когда желал погасить расшалившиеся нервы. Потыкал по привычным папкам, выбирая, что бы такое запустить, но так ни на чём и не остановился. Вот бывает такое ненастное состояние души, когда вроде и выбор есть и выбрать нечего. Как анекдотично-стереотипная женщина перед гардеробом. Хотелось… он сам не понимал, чего хотелось.       А раз так, то самое время найти что-то новенькое. Димка открыл трэкер, даже сразу несколько вкладок с ним, и начал искать параллельно по тэгам, именам актрис. В одной из вкладок вбил в поиске текущий год в надежде словить что-то свеженькое. Не сидела же индустрия весь квартал сложа руки, скрестив ноги! Он кликал и кликал, листал, открывал превью, менял темы. Этот процесс на время отвлёк от неуместных в такой прекрасный, спокойный день страданий. Поиск ощущался практически как работа, как долг, как заготовка необходимых ресурсов. Он ведь никогда ничего не удалял из своей коллекции — ну только разве что совсем непонравившееся. Потому коллекция росла и росла, и уже разменяла не первый жёсткий диск. При том он и половину скаченного целиком не просматривал — иногда отвлекался на другой ролик, иногда ему просто хватало других сюжетов, а до чего-то просто руки не доходили. Учитывая, что так же коллекционировал Димка и обычные фильмы и игры, памяти всё это сжирало немерено — но он был уверен, что в будущем пригодится. Вот к чему к чему, а к этому он относился с оптимизмом. Жёсткий диск был всегда наполовину полон.       Пока видео загружалось, Димка снова ощутил это необъяснимое напряжение… Словно бы он что-то забыл сделать, или куда-то опаздывал. Он точно знал, что никуда в этот день не собирался, ничего не планировал, но это застрявшее комом в горле чувство упущения не оставляло его. Он даже отвернулся в сторону от соблазнительных превью последнего ролика, чтобы как следует ощутить этот груз, что лёг неожиданно на душу. Что-то было неправильно. Он посмотрел в нижний правый угол экрана — но не смог вспомнить, во сколько ушла мама. Соответственно не стало яснее, сколько времени у него оставалось. Он конечно же мог бы управиться пораньше…       Не выдержав, он перенёс первый скачавшийся ролик в «fwegfwg» и запустил его. Без лишних предисловий на экране появилась высокая брюнетка в одном нижнем белье и на высоких каблуках, горделиво, словно по подиуму выдвигающаяся к двуспальной кровати. Её длинные стройные двигались… Димка сказал бы «роскошно», бёдра казались прямо созданными для кошачьей походки, а высокие шпильки ничуть не смущали уверенности движений. Девушка остановилась у края кровати, камера приблизилась максимально, пройдясь по узорам чёрных трусиков, вверх к узкой талии, вокруг которой блестела серебряная цепочка, закреплённая на пирсинге в пупке. Тело немного сдвинулось, покачалось из стороны в сторону, камера поднялась до полупрозрачного бюстгальтера, скорее затеняющего соски, чем скрывающего их, ненадолго задержалась на нём и поползла дальше, к брелку с ярким танзанитом в изысканной оправе, к нежной шее с аккуратной родинкой, к губам, между которыми тут же возник, пробежался и исчез кончик языка. Камера отдалилась, показывая в профиль лицо, глаза девушки, ярко-синие, под стать камням в брелке и серьгах. Она эффектным, натренированным и быстрым движением собрала чёрную копну волос в хвост и опустилась вниз. Камера следовала за ней до того момента, пока девушка не оказалась на коленях, склонившись между раздвинутых ног в белых брюках…       Димка поставил на паузу. Странно, но сегодня не шло. Он не знал актрису, выбирал ролик, руководствуясь только тэгами, но модель на превью показались достойными скачивания. Но что-то было не то, во всех этих украшениях, дорогом белье, в этой властной уверенной походке. В её маникюре, в кольцах на пальцах, в макияже, в роскошных, сияющих волосах, что просились скорее в рекламный ролик для шампуня. Он уже ясно видел, что станет с этим макияжем к концу ролика… Но весь грим, все украшения в ролике хотелось оставить на месте, а не снимать, как не хочется снимать шарики с новогодней ёлки после праздника.       Димка оставил видео на паузе, встал, размялся. Ещё раз убедился, что сегодня не его день — обычно расторопное тело его на начало ролика не отреагировало абсолютно никак. Он начал делать упражнения: махи руками, ногами, наклоны, повороты туловища — и это совершенно не осмысленно, не отдавая себе отчёта. В какой-то момент он начал приседать, как учили в школе, вытянув руки перед собой, с гордо поднятой головой, взгляд — вперёд. Затем остановился, соображая, что же он делает, переводя дух, и смотря то на застывшую с полуоткрытым ротиком леди на экране, то на часы.       Затем он вернулся к столу, облокотился на спинку кресла, взялся за мышь, снова замер. Медленно навёл курсор на «Play», включил ролик, но так и остался стоять позади компьютерного кресла, словно отгородившись им от происходящего на мониторе. Без наушников он просмотрел недлинный немой диалог, нативно угадывая его содержание. Леди спустила с актёра белые брюки, и Димкина рука как по команде тоже сама опустилась в штаны, начала массировать, мять его сонный орган. Но на экране член ещё будучи в брюках находился в полу-эрегированном состоянии так, что отчётливо проступал сквозь материю, и приковал в начале ролика взгляд леди. Теперь же он развернулся во всю красу, димкин же был вялым, неохотно реагировал на ласку. Решив, что действие происходит слишком медленно, и такой темп только вгоняет его самого в транс, Димка прокрутил вперёд, до более активной части. Но и она ничего нового не привнесла в его чувства, девушка, на его взгляд, играла плохо, стонала монотонно с каменным лицом лёжа на кровати как на пляже, лишь оставляя актёру возможность механически работать позади себя.       Димка прошерстил дальше, до смены позиции, потом до следующей. Лицом к лицу у них получилось чуть лучше, было хорошо видно всё её тело, ритмично отзывающееся на каждый толчок партнёра, и от того такое возбуждающее. Димка чуть приободрился, но лишь самую малость. Происходящее было эстетически красиво, но между актёрами не было искорки — что казалось странным, ведь в начале ролика глаза девушки просто горели ясным, обжигающим, голубым словно язычки газовой горелки огнём. На Димку никто никогда так не смотрел!       Так или иначе, перформанс, не зажёгший искорки в актёрах, не за жёг её и в нём тоже. И тогда Димка закрыл проигрыватель. Потыкался ещё бессознательно по папкам, в поисках что бы запустить, но снова душа ни к чему не лежала. Окончательно убедившись, что сегодня какой-то неправильный день, парень закрыл всё напрочь.       Чтобы хоть как-то отвлечься от неудачи, нужно себя побаловать. На столе уже не оставалось снэков, и Димка двинул было за ними на кухню, отворил дверь, шагнул в коридор… и остановился.       Дикси стояла у входной двери с удивлённо поднятыми ушами, но смотрела вовсе не на входную дверь (что было бы понятно — мало ли кто там шастает), а на потолок практически над дверью в димкину комнату. Димка проследил взгляд псины, но в потолке ничего примечательного не нашёл. Никто не шумел, или по крайней мере, своим человеческим слухом парень ничего необычного не слышал. Он повернулся обратно к собаке, но та совершенно не обращала внимания. Не перевела на него взгляд, когда он вышел, не реагировала и сейчас.       «Дикси! Ты чего?», спросил он, не решаясь подойти, и ещё раз на всякий случай, оглянувшись на пустоту над головой. Собака лишь дёрнула одним ухом, скорее машинально реагируя на имя, но не отвлекаясь от потолка. Димка нервно сглотнул, сделал шаг к ней, осторожно и медленно провёл ладонью в мягкой, тёплой голове. Дикси не отвергала его, но и с места не сдвинулась. Он присел рядом приобнял собаку рукой, подставил свою голову к её и с этой позиции уже посмотрел в ту точку, куда таращилась Дикси. Ничего. Либо он что-то не слышал, что могла воспринять лишь собака, либо ничего там и не было. Дикси чуть отстранилась, чтобы димкина голова не закрывала ей ухо, но осталась стоять на месте.       «Ну и ладно, смотри сколько влезет», сказал он, и тут же неожиданно гениальная идея озарила его сонное сознание. Он встал с коленок, быстро проследовал в кухню, открыл холодильник и обернулся к коридору.       Ничего не поменялось. Из-за угла он мог видеть лишь прижатый к телу собачий хвост. «Ноль внимания, кило презрения».       Смутившись, он тем не менее не забывал, зачем пришёл. В холодильнике нашарился сыр — уже даже порезанный. Попка колбасы — её Димка взял как есть, лишь очистив от плёнки. Захлопнул дверцу, посмотрел на кухонный столик. В коробочках было спрятано от питомицы печенье и вафли, Димка взял себе парочку, разложил всё это по кругу на блюдце, так что получился практически циферблат, и двинул к себе в комнату. Когда он уже поравнялся с псиной, та всё-таки повернула чуть голову, повела носом — но клянчить даже не попыталась.       «Все сегодня какие-то нездоровые», пронеслось в голове парня. И тут же эхом вторило другое: «а как себя чувствует мама тогда? Она-то вообще у стоматолога. Ладно я с Дикси, ничего нам не будет… Но вдруг какие солнечные вспышки, магнитные бури или ещё там что идёт. Что с мамой?». Словно бы с утра сегодня толи он заразился от собаки необоснованной тревогой, толи она от него, толи все вместе… Но волнение за маму доканало его теперь ещё больше. Он закрыл дверь, уже не для того чтобы скрыться, а чтобы не видеть застывшую в коридоре Дикси. Её поведение лишь усиливало беспокойство. Парень поставил блюдце на стол перед экраном, так и не притронувшись к еде. Не зная, куда себя деть и чем заняться, Димка открыл новости, но и читать толком не получалось — он лишь листал превью, бегло обшаривая глазами заголовки, особо ни во что не вникая. Ему хотелось… помочь. Всё-таки что-то сделать. И впервые, наверное, у него зазнобила совесть совсем с другого боку. К боязни потерять маму, беспокойству за своё будущее без неё или без её поддержки прибавилось откровение дня: что и она без него жить нормально не сможет. А что, если сегодня трагедия случится не с ней, а с ним?       И ему так сильно захотелось сделать хоть что-то. Успеть сделать. Прямо сегодня, сейчас. Сделать что-то такое, не для себя, может даже и не прямо для мамы, а для мира в целом. Как летом на даче, когда, едва вынеся вещи из машины и отпустив подвозившего их с мамой соседа, он мчался вытаскивать из парников бьющихся об стекло бабочек, а из вкопанной бочки для стока воды — свалившихся туда лягушат. И всегда старался сделать это быстро, пока мама переодевается в дачную рабочую одежду — сам не зная, чего стесняется, толи быть слабым, толи быть добрым, толи быть полезным по своей собственной инициативе, по своему решению.       Потому что это было необходимо. И сейчас ему тоже вдруг потребовалось то маленькое действие, от которого станет светлее на душе. Но не зная, чем он может помочь здесь и сейчас, Димка обратился к прошлому — что делали родители, когда он был ребёнком? Много работали, даже слишком много. В нескольких местах, так что даже не всегда успевали заскочить домой между работами. Готовили. Но готовить Димка не умел, да ему особо и не требовалось, своими кулинарными извращениями он только маму бы расстроил. Отец учил языки, но Димка ограничился неизбежным для геймера английским, и ему как-то хватало по жизни. Что-нибудь мелкое по хозяйству, чтобы гарантировано ничего не сломать, но совершить благой поступок…       И тут его осенило. Мама штопала носки. Потом вроде как или с деньгами стало получше, или гордость восторжествовала над ручным трудом (или просто мама стала больше уставать), и такое больше не практиковалось… но вот в детстве… Совсем другое дело было. И незазорно было ходить в зашитых, главное, чтоб цвет нитки совпадал, и чтоб ничего не торчало.       Димка, мгновенно забывший про компьютер, про недосмотренный ролик, про недопройденный квест и про свои тревоги, вскочил с места и выдвинул ящик шкафа. Долго искать не пришлось — вот она, одна из тех пар, что он надевал только на редкие пробежки. Тёмно-синие, практически чёрные, такая нитка точно найдётся. Он кинул носки на компьютерный стол, сам двинулся в мамину комнату. Дикси в коридоре больше не стояла, навострив уши на пустоту, но лежала на том же месте, носом в том же направлении. Её грустные глаза проводили хозяина и вернулись к точке на потолке.       В маминой комнате Димка быстро нашёл необходимое — швейные принадлежности лежали всё там же где пятнадцать лет назад. Удивительно даже, что старый комод, увенчанный огромным зеркалом с двойными створками по бокам, до сих пор дожил в целости и сохранности, несмотря на все перестановки в квартире. Открыв коробочку из-под крекеров, Димка немного растерялся — на выбор было три катушки с плюс-минус соответствующим цветом. «Надо было носки захватить, чтоб приложить», подумал он, но в итоге просто выбрал самую толстую нить — чтоб уж точно держались, и чтоб орудовать ей было проще. Подобрал соответствующую иголку, вернулся к себе в комнату, и уселся перед экраном. Чтобы не терять совсем уж много времени отмотал на самое начало ролик и пустил его заново. Надел наушники, чтобы не косить одним глазом постоянно в монитор, а по звуку определять интригующие моменты.       Затем самое сложное — надо вспомнить, как зашивать! В школе их немного учили на труде этому делу, и у Димки тогда даже неплохо получалось — наверное лучше, чем что-либо другое на данном предмете. Тогда удалось сшить неплохую игрушку — собачка получилось немного угловатой, но миленькой и до сих пор стояла на полке над его кроватью. Димка в тайне надеялся тогда в школе подарить её девочке, в которую был влюблён… Но тогда всё как-то не сложилось, он к ней так и не подошёл, да и игрушка со временем перестала казаться таким уж крутым подарком.        Но это всё было давно, да и на реальной одежде он своим силы тогда не пробовал. Смутно помнил, что их учили нескольким стилям шитья, но это мало помогало. Отмерив нужную длину, он попытался оторвать нитку, но там не поддавалась, зато больно резала пальцы. Чтоб не проходить мимо Дикси, чьё поведение его слишком настораживало и выбивало из колеи, Димка решил не возвращаться за ножницами обратно в мамину комнату, а отрезал нитку ножичком для бумаги.       Прикинул, не погуглить ли, каким стилем лучше штопать носки, но решил не прерывать уже начавшийся ролик, и зашивать так, как зашивается.       Первым от выбрал «простой» носок из пары — всего с одной аккуратной небольшой дырочкой на пальцах. С такой и повременить можно было бы, стяни немного ткань вниз под пальцы — и вот уже никакой дырки и не видно! Но он решил выполнить работу от начала до конца, раз уж взялся. А если понравится, так завтра можно продолжить.       Затянув дырку нитками в несколько стежков, Димка задумался, а как же закончить процесс? Этот момент совершенно не задержался в его памяти, что они там с оставшейся ниткой делали? Вместо того чтобы как-то завершить уже дело, он начал делать новые, уже лишние стежки, изводя оставшуюся нить просто так. Когда нити осталось совсем мало, а проблема так и не решилась, он таки нашёл выход — продел иголкой и вытянул нить на половину, затем освободил её от иголки, согнул оставшуюся непротянуой нить в петлю и просто связал два получившихся конца. Вышло довольно аккуратно, остатки нити были недлинными, но Дима отметил для себя, что на следующем носке эту манипуляцию лучше проделать с изнаночной стороны.       Совладав с первой дыркой, он отвлёкся на видео. Не то чтобы происходящее сильно его впечатляло — хоть он и приободрился в труде, на его расположенность к бешеной скачке на экране это не повлияло. Диму насторожило другое — странный гул, добавившийся к мелодии в ролике, охам и шлепкам. Поначалу ему подумалось, что звукорежиссёр (если у этого произведения он вообще был) просто переиграл себя с настройками, или что это ему самому просто чудится. Но звучание искажалось всё сильнее, словно нарастая, наплывая на остальные звуки, обволакивая Димин слух. Парень отложил иголку и нажал на паузу.       Музыка и жадное дыхание запыхавшихся партнёров пропали, но гул никуда не исчез. Диме показалось, что он слышит один только сплошной бас, одно сплошное давление на барабанную перепонку. Он сорвал наушники и посмотрел в них, словно ожидая увидеть поломку. Гул притих, стал менее различимым, но до конца не пропал.       Медленно, спокойно, Дима встал из-за стола и попятился к двери. Теперь и он начинал что-то слышать! Звук потихоньку удалялся по мере удаления от компьютера, но полностью не исчезал. Более того, этот бас оставался слышимым, нет, даже скорее ощущаемым поверх всех шумов с улицы.       «Может что не так с компьютером, с кулером например. Перегрелся», успел подумать Дима, отворяя дверь в коридор.       Где никого не было. Ни мамы, ни собаки. Ничего живого, что среагировала бы на его появление. Дима, стоя в дверях, словно боясь выйти за пределы комнаты, позвал собаку по имени, но никто не прибежал. Ни шороха не раздалось в квартире. Только этот гул, засевший у него в ушах, въевшийся в разум так, что было не разобрать, продолжает ли он его слышать так как звук действительно есть, или ожидает его слышать, и слышит только поэтому.       «Дикси, Дикси! Ко мне», прорезал этот гул своим голосом парень, одиноко стоя в одних трусах и майке в дверном проёме. Дима едва узнал свой собственный голос, даже он показался каким-то нереалистичным, непривычным, словно запись собственной речи на диктофон.       Мамина комната была закрыта, потому он проверил кухню — но и там было пусто. Не заглядывая в холодильник, он вернулся обратно, и, зная, куда часто прячется Дикси, когда хочет скрыться с глаз, открыл дверь встроенного в чулан шкафа и присел на корточки. Внизу, в отделении для обуви, между его ботинками и мамиными поношенными сапогами действительно светились жалобно два собачьих глаза.       И глядя в эти глаза Диме стало окончательно не по себе. Не тот в них был свет, что обычно. Обычно собака забиралась в эту подсобку, когда не хотела выходить гулять, и тогда вытянуть её оттуда становилось нелёгкой задачей. Могла и цапнуть, если протягивать руки, а глаза в таких случаях горели яростным грозным огнём. Сейчас же они… просто виднелись, отражая свет, но не более. Никакой ярости в них не было, более того, Дикси даже не подняла голову с лап, словно и не пытаясь отразить возможный натиск. Дима, решив, что при таком поведении псины ему всё можно, аккуратно просунул руку между ботинками и положил ладонь на голову собаки.       Дикси слегка дрожала.       Не тряслась так, когда в новогоднюю ночь начинали запускать салюты. Тогда вместе с ней трясся весь диван, на который она в ужасе запрыгивала, чтобы прильнуть к кому-нибудь из больших и сильных людей. Сейчас же дрожь была мелкой, робкой, но всё же ощущалась.       «Ну ты чего», спросил Дима, поглаживая собаку, «заболела что ли всё-таки?». И сам понял, что сказал это просто так, чтобы что-то сказать. Что дело было не в самочувствии животного, что он сам чувствовал что-то похожее. Без дрожи может быть, но симптомы этого неясного давления, этого ощущения неправильности происходящего вполне могли отличаться от собачьих. И они у него были. Эта тревожность, этот гул, даже не к месту раскрывшаяся импотенция… Весь день ему было не по себе, весь день он был не на своём месте.       Дима просто хотел, чтобы всё закончилось. Как при болезни, когда лежишь, знаешь, что выздоровеешь, но прямо сейчас а когда-то, и хочется, чтобы это когда-то настало поскорее. Только сейчас он знал, что не болен. Что проблема не в нём, не внутри организма, что ненормальное, бредовое состояние разлилось по миру, и что его рассудок и разум Дикси лишь реагируют как могут на это внешнее воспаление… Реагируют как умеют, неловко, неприспособленно, как клетка организма впервые столкнувшись с неизвестным вирусом…       Он выпрямился, вытащил из верхнего отделения подсобки старый, здоровенный пылесос, пару коробок с обувью, роликовые коньки. Свалил это всё прямо перед входной дверью — её уже не откроют снаружи, он прекрасно это понимал. Никто не споткнётся об его хлам.       Освободив место, Дима пощупал ногою, выдержит ли доска в подсобке его вес — она слегка прогнулась, но казалась надёжной. И тогда, протискиваясь между оставшимися коробками, куртками и прочим барахлом, Дима влез внутрь, развернулся в шкафу, придерживая дверцу, чтобы в кладовку продолжал литься дневной свет. Снизу, из обувного отделения не донеслось ни звука, но Дима знал, что собака слышит и чувствует его наверху, и что она не против такого соседства. Она бы, наверное, даже вылезла и переместилась бы в теперь ставшее Диминым верхнее отделение, будь на втором этаже ещё хоть какое-то место, а главное — будь в этом ещё хоть какой-то смысл.       Дмитрий снял с крючков пару курток, свалил их внизу и присел на них как на пуфик. Ничем больше не удерживаемая дверь медленно, как Солнце в небе поползла обратно пока не затворилась до конца. Лишь узкая полоска света осталась рассекать темноту, деля пространства надвое. Она мешала Дмитрию, врезалась в глаза как угроза, как будто это и не обычный свет дневной вовсе, а жгучий луч лазера, разрезающий пространство Космоса и стремящийся к нему… Дмитрий пошарил рукой по поверхности двери, но изнутри шкафа ручек, конечно, не было, и нечем было притянуть дверь сильнее. Вместо этого он расправил крылья висящего пред ним пальто так, чтобы один край оказался на противоположном крючке, создавая преграду почти всему, просачивающемуся из щели свету. Он очень надеялся, что и Дикси сумела там внизу отгородиться какими-нибудь сапогами или ещё чем-то. Но вслух ей ничего не сказал, а просто расслабился на куче тряпья и глубоко вздохнул пронизанный запахом обуви и одежды воздух кладовки. Стало немного уютней.