Правда. Все правда

Из телевизора говорил Стив. Он теперь умел это, умел подбирать нужные слова и выстраивать предложения красиво, складно. Вдохновляюще. Так, что у всей американской нации и еще доброй половины мира загорались равноценно и глаза, и сердца.  Баки смотрел на него — и не узнавал. Потому что его не было рядом, он пропустил, сидя в окопах, момент, когда тощий шкет-астматик из Бруклина стал символом Штатов.  Стив всегда горел этой своей жаждой справедливости, а сейчас его слушал — а главное, слышал, целый мир. Баки смотрел на него и понимал, что сыворотка действительно помогла Стиву раскрыться в самом лучшем из смыслов. Понимал он и то, что шкетом Роджерса назвать язык повернулся разве что у сумасшедшего — разворот плечей, обтянутых кевларовой униформой, лишних слов не требовал.  Стив говорил из телевизора, и Баки, который за последние два месяца сказал ровно пятнадцать слов, пытался понять, откуда этот дар красноречия. Стив всегда был скромнее. Тише. Говорил по делу, и на речи преимущественно не разменивался. Это сам Баки в молодости был треплом. Трепался с девушками, спорил с Ребеккой, отчитывал Стива, помогая ему отстирывать кровь с рубашки после очередной драки, в которые тот со своим обостренным чувством справедливости ввязывался раза в четыре чаще, чем стоило бы. Через раз Баки успевал вмешаться, стесывая костяшки об чужие челюсти.  Стив всегда упрямо твердил, что и сам бы справился. Баки кивал. Хуже всего был тот факт, что он знал, что Стив бы справился. Или умер бы, доказывая свою правоту тем, кто ее достоин был меньше всего.  Сейчас Стив смотрел и говорил для него. Спокойным, ровным тоном, что-то определенно правильное, но Баки не разбирал слов. Не получалось. В ушах монотонно звенело белым шумом, помехами сломанного и перекроенного чужими руками мозга, в котором поверх мыслей назойливо лез протокол “устранить цель”. Потому что цель стояла прямо перед ним и продолжала говорить.  Складно, ровно. Успокаивающе. Как будто Баки — загнанный в угол зверь.  Баки бы заткнул протокол, если бы тот самый сержант с яркими даже на музейных фотографиях глазами взял верх над Зимним Солдатом. Баки бы свернул Стиву шею — попытался бы, по крайней мере — если бы Зимний Солдат был сразу после криокамеры.  Зимним Солдатом Баки быть больше не хочет. Яркоглазый сержант умер в сорок пятом. У того, кто был Зимним Солдатом, теперь есть имя — Баки Барнс — которое сидит на нем криво и косо, будто впопыхах надетая рубашка, и попытки к нему привыкнуть. Так назвал его Стив, тогда на мосту. И голос у Стива надломился.  Сейчас Стив убеждал его в чем-то. Баки бы ответил, переспросил бы, как минимум, но за время молчания язык будто атрофировался, одеревенел за ненадобностью. От Зимнего Солдата разговоров не ожидалось. Только отчеты.  Баки не видел смысла учиться разговаривать как нормальные люди. Не сейчас.  Последнее, что он сказал Стиву чуть меньше года назад — “ты мое задание” — висело между ними сейчас, а сейчас сжалось до небольшой комнаты в старом доме на задворках Мадрида. В больших городах легче затеряться, рассудил Баки, опираясь на инстинкты выживания Солдата, и передвигался по Европе хаотично, перебежками.  Стив его выследил. Как, Баки не знал. Фоном его это злило — злило скорее остатки Солдата и его рефлексы, но все же злость зудела под кожей назойливо и требовала свернуть Капитану шею. Или, как минимум, сломать ему нос. На автомате Баки просчитал: бросить в Стива кружку со стола, отвлечь, поднырнуть под руку со щитом, ударить основанием ладони в челюсть и перебросить оглушенного Капитана через себя. Для металлической руки чужие кости не проблема, пережать гортань тоже…  Баки оборвал сам себя, сжал челюсти. Это Стив. Стив ему зла не желает. По крайней мере, ему почему-то хотелось в это верить. Может, виной тому определение друг, которое использовал Роджерс. Может, глубокая, темная и застарелая боль в его глазах, которые этот упрямый уже-не-шкет так и не закрывал, пока Баки выбивал из него жизнь на Хеликеррьере. Может, виной тому тот факт, что само появление Роджерса перепрошило всю программу Зимнего Солдата на корню так, что до обнуления он отказался убивать. Отказался исполнять приказ.  Неслыханная дерзость для того, кто должен молча всаживать пули в указанных людей.  — …Бак, послушай меня, — вычленил из ровного голоса отдельные слова мозг. Баки сфокусировал взгляд, подавил волну раздражения, что определенно принадлежала инстинктам Солдата — закрывать глаза и отвлекаться равно давать противнику возможность, а такое протоколы исключали. Слушаю, подумалось ему. Отвечать вслух он пока не спешил, опустил только заросший за недели в бегах подбородок. — Ты Стив, — хрипло и невпопад вдруг сорвалось с языка то, что он хотел сказать все это время, о чем думал бессонными ночами, когда, поддавшись Зимнему Солдату, сидел на крыше в обнимку с винтовкой, ожидая, что за ним придут.  Те, кого он ожидал, не пришли. Романова хорошо постаралась, сливая архивы — Гидре было чем заняться, а его, скорее всего, списали, потому что Баки сомневался, что Солдат числился в рядах персонала. Скорее, ему самое место было в списках инвентаря.  Вместо этого за ним пришел Стив, который смотрелся почти комично неуместно в обшарпанной квартире с выцветшими оранжевыми занавесками.  Сказать, что это Стив, хотелось достаточно долго. Подвтердить самому себе, что происходящее, как и Стив, реально, и что его друг-цель-задание-воспоминание стоит сейчас перед ним.  Стив осекся; плечи его опустились, повисли руки вдоль тела.  — Да, это я, — тихо ответил он, и Баки в который раз коротнуло протоколом Солдата: не опознана эмоция. Солдату понимать горечь было незачем. У Баки она растекалась на языке. Стив смотрел чуть исподлобья, как бывало делал сам Баки, но без угрозы. Наоборот, в светлых глазах ярко виднелась боль, затаенная совсем не так хорошо, как Стиву несомненно хотелось бы. Следующие слова заставили Баки сжать металлический кулак.   — Что ты помнишь? — вопрос еще более тихий, чем утверждение, на грани шепота.  Баки бы рассмеялся, сплюнул бы горечь, но глотку будто перехватило, и он сухо сглотнул. Солдату смеяться тоже в целом было незачем. Баки Барнс — в теперешней версии — слабо верил, что он все еще это умеет.  Он помнил фрагменты. Урывки, будто слайд-шоу изображений, которые быстро перелистываешь на диапроекторе. Запахи, звуки. Если с картинками мозг еще справлялся, так как у него было время разделить изображение на составляющие и понять, к какому примерно периоду относится воспоминание, то с запахами и звуками было хуже. Две недели назад Баки застыл на улице возле старой местной забегаловки, почуяв запах вареной капусты. Вкус он вспомнил почти сразу, рефлекторно скривился.  Стив в воспоминаниях фигурировал везде. В босоногом детстве, когда они с разбитыми коленями подрабатывали разносчиками газет. В подростковом возрасте, когда Баки резко вытянулся, а Стив так и остался тощим шкетом. В возрасте взрослом, который тоже своеобразно поделился на две части — до сыворотки и после.  До сыворотки у Стива вечно была расквашена губа или нос из–за драк. После Стив по ощущениям отдалился. До сыворотки у Стива был Баки, у Баки был Стив, и жизнь была тяжелой, но понятной. После сыворотки появилась красотка агент Картер, Баки попал в плен, а жизнь стала не только тяжелой, но и непонятной, потому что размениваться на то, чтобы дать им время привыкнуть друг к другу заново, жизнь не собиралась. Сейчас же Стив сделал крошечный шаг вперед, по направлению к Баки, и у того ушли все силы на то, чтобы не шагнуть назад или не напасть первым. Мертвый противник не воткнет тебе нож между лопаток и не выстрелит в печень, гласила логика Зимнего Солдата. Баки предпочел бы думать, что Стив ему не противник — уж слишком очевидной была смесь горечи и надежды на его лице.  Мелкий никогда не умел скрывать эмоций, вдруг подумалось ему, и Баки все же сделал шаг назад. Не от Стива. От своих мыслей и воспоминаний, которые в диапроекторе вдруг начали переключаться с бешеной скоростью. Обрывки, детали, полные картинки, снова обрывки.  Мать, сестра — немыслимо далекие сейчас люди и понятия — однополчане, доктора в Гидре, Рамлоу, девчонка, с которой он ходил на танцы, Говард Старк…  Баки пошатнулся, сжал зубы. Везде, во всех воспоминаниях, красной нитью и связующим звеном фигурировал Стив.  — Фрагменты, — прохрипел он, пусть и запоздало, но отвечая на вопрос. Стив снова шагнул вперед. Рука у него дернулась, будто бы протянуть хотел, но осекся, понял, что реакция последует не та, которую он мог ожидать. Баки проследил за движением, качнул головой — скорее, дернул подбородком в сторону — предупреждающе. Не лезь.  Не потому, что я не хочу. А потому, что я, черт возьми, не знаю, выну ли я тебе плечо из сустава.  Стив понятливо опустил голову, не отводя глаз.  — Какие? — голос его смягчился. Снова этот тон, полный спокойного убеждения: все хорошо, не нужно меня убивать, я тебя не трону.  — Ты рисовал, — слова выпали из сознания, не проходя фильтров. — Хорошо рисовал.  И вправду хорошо рисовал. Пейзажи, портреты, карикатуры. Три ночи назад Баки проснулся в холодном поту, потому что его воспаленный, сожженный током мозг смог выдать то ли сон, то ли плод воображения: его собственное лицо на бумаге, но не фотография. Портрет, нарисованный карандашом, набросок даже, быстрый, но точный. Углы, тени, линия носа и легкий, едва уловимый изгиб рта — не улыбка, намек на нее.  Воспоминание пришло следом, пока он залпом пил воду из холодильника. У Стива из сумки выпал альбом, раскрылся на случайной странице. Мелкий покраснел, как вареный рак, захлопнул альбом, не дав Баки удовлетворить любопытство, буркнул что-то про то, какой он придурок. Баки в ответ назвал его сопляком и предпочел не заострять внимания на том, как загорелись уши, стоило ему увидеть рисунок.  Сейчас уши не горели. Да и глаза тоже. Слишком много льда за последние семьдесят лет, настолько много, что он до сих пор не мог согреться до конца.  — Рисовал. Помнишь что-то конкретное? — Стив остался стоять на месте, но голову поднял. Посмотрел открыто, блеснул надеждой в голубых глазах, и надежда эта будто бы разом вытеснила большую часть горечи с его лица. Или, скорее, загнала поглубже в подкорку, нагло заняла место. Баки бы ответил, что помнит, только язык во рту ворочался из рук вон плохо, и он просто уронил: — Да. И тебя помню.  Надежда на чужом лице сделалась более ярко выраженной, на что протоколы Зимнего Солдата выдали презрение. Надежда не логика, не холодный расчет. Надежда — мать дураков.  Стив не дурак — придурок, возможно, без чувства самосохранения и ответственностью за весь мир, но не дурак. Баки вдруг задумался, берет ли мелкий карандаш в руки сейчас, и если берет, то что из-под него выходит. Почему-то слабо верилось в то, что у Стива сейчас есть возможность заниматься живописью, и почему-то внутри шевельнулось сожаление. Стив Роджерс был талантливым художником-самоучкой. Капитан Америка, по-видимому, был слишком занят. Прокручивая эту мысль, Баки едва не дал очередную слабину, едва не спросил, рисует ли Стив до сих пор.  У обколотых сывороткой суперсолдатов не должна болеть голова, но где-то в висках у Баки все равно заныло. Сознание вело себя как атрофированная мышца, ныло от перегрузки воспоминаниями.  Будто уловив невысказанный вопрос, Стив чуть качнул головой.  — Сейчас я почти не рисую. Не до этого. Да и вдохновения особо нет.  Баки поймал внутреннюю сторону щеки между зубов, прикусил, пожевал. Сглотнул слюну вместе с невнятным сожалением, что дернуло за ребра. И что теперь повисло в комнате как писклявый комар, которого не прихлопнешь.  Стив все не отпускал его взгляда, и от этого хотелось укрыться. Потому что Баки вдруг почувствовал себя пришпиленной за лапки лягушкой со вскрытым брюшком и оголенными потрохами, а ему меньше всего хотелось снова стать чьим-то лабораторным экспериментом.  — Бак, — позвал Стив, вздохнул глубоко и шумно, взъерошил рукой и так растрепанные после шлема волосы на затылке.  — Стив, — эхом отозвался Баки, негромко и глухо. Чего Стив ждал? Что Баки все вспомнит с полувзгляда, стряхнет семьдесят лет криокамер, шокотерапии и отсутствия себя как личности, и они пойдут посвящать Баки в Мстители?  Нет, Стив не дурак. Но он чего-то ждал, ждет и сейчас, а чего, Баки понять не мог. Осторожность держала за горло крепкой хваткой, не давала задать вопрос. А может, это был липкий страх, который не давал перейти черту и шагнуть в приоткрытую дверь, на которой почерком Стива значилось Баки Барнс. Лучший друг.  Стиву хотелось верить на каком-то инстинктивном уровне. Может, все-таки осталась та часть его мозга, которую Гидре выжечь не удалось несмотря на все ухищрения. Может, это была та самая часть, которая заставила Баки — Солдата — замереть на мосту, когда Стив позвал его по имени. Может, Баки хотел бы, чтобы эта часть выжила, хотя логика подсказывала ему, что это невозможно.  Логика говорила, что если бы не сыворотка, то с таким количеством шокотерапии он бы забыл не только Стива и собственное имя, но и то, как держать ложку самостоятельно. Впрочем, это умение Зимнему Солдату тоже было незачем. Носоглотку после зондов неприятно жгло, как и сгиб локтя после капельниц, но люди в белых халатах успешно поддерживали его жизнедеятельность, стараясь не встречаться с ним взглядами лишний раз.   — Баки, — снова позвал Стив. Покачал головой. Его лицо сменило целый спектр эмоций, и калейдоскоп наконец сложился: брови сомкнулись, губы сжались, как и челюсти, потяжелел взгляд, раздулись ноздри на мгновение. Сожаление, определил Баки. Вина. — Прости меня, — выдохнул Стив и прикрыл глаза. — Я думал, ты погиб в сорок пятом. Я тебя не искал.  — Тебя самого нашли в две тысячи одиннадцатом, — хрипло возразил Баки. — Откуда тебе было знать, что я выжил, к… — сожалению он успешно проглотил. Стив понял. Возможно, до концепции “с полувзгляда” было еще далеко, но “с полуслова” почти присутствовало.  — И до четырнадцатого года я не знал, что ты жив, — припечатал Стив. — А после четырнадцатого… — он осекся.  — Я не хотел, чтобы ты меня нашел, — закончил Баки. Это было правдой. Слишком долго ему пришлось прижиматься к холодным стенам, чтобы воспаленное сознание хоть как-то нашло, чем заземлиться, кроме кастрированной симуляции единственной обстановки, которую он знал. Холодная плитка, холодный пол, холодные стены. Единственное, на что начинало трясти — холодная вода.  Уж слишком она била по телу, когда его обливали из шланга “из соображений гигиены”.  — Но ты вытащил меня из реки, — упрямо заявил Стив, будто бы это был аргумент. — Ты меня не помнил, но все равно спас мне жизнь. А потом пропал почти на год. Почему, Баки? Возможно, это все же был аргумент. Потому что все протоколы в голове Солдата надрывались, крича УСТРАНИТЬ ЦЕЛЬ, но что-то внутри воспротивилось второй раз, и в тот момент Солдат провел единственно верную логическую параллель. Цель в состоянии противопоставить что-то протоколам. Цель в состоянии их сломать. Заставить закоротить прожаренное сознание и воспротивиться приказам тело. Баки помнил, как дрогнула рука с пистолетом, направленная на Цель. Совсем немного, едва заметно. Обычный человек не увидел бы, но Солдат прекрасно знал, когда телу требовалась рекалибровка.  После того, как он достал Стива из Потомака, протоколы выдали новую цель. “Чистый лист”. Обнуление. Столь необходимая рекалибровка, идентификация нового хендлера, стандартная последовательность действий.  Воспротивились уже инстинкты выживания. Не те, что принадлежали Солдату, а те, что помнили боль от обнулений. Те, что заставляли его смотреть на чертово кресло с холодной ненавистью и били учащенным сердцебиением тревогу, которая каждый раз выдавала его с потрохами, стоило безликим людям в белых халатах пристегнуть его к этому аппарату.  — Не знаю, — проронил он наконец. Логика указывала на то, что причина должна была существовать, но он не знал. Я с тобой до конца.  Он повторял эти слова раз за разом, не вслух, потому что не мог. Одними губами, в темноте, там, где знал, что его не услышат и не увидят, но повторял. Потому что эти слова что-то значили для него в прошлой жизни.  — Знаешь, — упрямо возразил Стив, и Баки едва успел подавить желание с досадой покачать головой. Спорить с Роджерсом было бесполезно, отчасти потому, что мелкий был прав. Баки знал. Но причина эта принадлежала кому-то другому, не тому, чьи файлы он читал. Не тому, кем он себя знал.  — Тот, кого ты называл другом, мертв, — слова пришли легко, потому что это был очевидный факт, и у Баки не укладывалось в голове то, что Стив, упертый как всегда, отказывался принимать реальность. Стив, который сжал зубы и упрямо мотнул головой. Сложил руки на груди, посмотрел прямо и открыто, почти с вызовом.  — Правда? Тогда почему ты стоишь сейчас передо мной?  — Я не тот, кем был, Стив, — его имя легло на язык приятной легкостью, и протоколы Солдата едва не отозвались приказом сжать зубы, наказать тело болью.  — Я тоже, — впервые тот согласился. — Но ты ведь жив, так? И я жив благодаря тебе, Бак. Потому что ты знаешь, я знаю, что ты знаешь, что ты мой друг.  Баки знал. Но этот факт существовал отдельно от него.  — Это ничего не меняет, — сухо проговорил он. — Я опасен. Для других, для себя, и для тебя. В особенности.  Заверши задание, Солдат. Цель нужно устранить.  — Нет, — процедил он вслух, отгоняя протоколы; стиснул зубы, почувствовал, как на скулах заходили желваки. Стив примирительно поднял руки, показал открытые ладони, которые могли гнуть металл, и снова сделал шаг вперед. Крошечный совсем, но Баки не нравилось, как тот сокращает дистанцию. Как игнорирует тот факт, что и Солдат, и Баки, и они вместе в одном человеке действительно опасны.  — Что “нет”, Бак? — успокаивающе спросил Стив, снова вернув себе тот самый ровный тон голоса, но Баки различил эту затаенную боль, что просочилась сквозь надежду. Воспоминания, принадлежащие другому, тому яркоглазому сержанту, говорили, что они оба были знатными упрямцами. Стив таким очевидно и остался. Внутри всколыхнулось чужеродное и необъяснимое желание рассказать, что происходит. Что Баки приходится прилагать усилия, чтобы не впечатать металлический кулак Стиву в лицо и не всадить нож ему между ребер. Что незавершенное задание бьется болью в висках, требуя у тела действий. Что Зимний Солдат не утонул в Потомаке, а вправил себе вывихнутое плечо, оставил знакомого незнакомца на берегу и ушел потому, что испытал неизвестную до того дня эмоцию.  Страх. Вместо этого, Баки отвел глаза.  — Протоколы, — этого должно было хватить. Этого хватило. Но вопреки ожиданиям, Стив не отошел на безопасное расстояние. Вместо этого он снова его сократил, снова сделал шаг вперед, и у Баки загорелись красным мигающим сигналом тревоги все нервные окончания. Теперь ему хватило бы перенести вес на правую ногу, чтобы ударить, даже замах бы не потребовался. На поясе, скрытый курткой, был приторочен нож, который жег через ткань свитера.  — Завершить миссию? — мягко спросил Стив. Баки отрывисто кивнул, дыша через нос намеренно ровно. Казалось, его коротит, снова — но не током. А Стивом. Его присутствием, спокойной уверенностью, его ровным голосом и той самой надеждой, которая вопреки всему происходящему снова разлилась по его лицу.  — Стив, — Цель, воспротивились протоколы, — Я вооружен. Еще шаг — и я могу сделать что-то, чего не смогу контролировать.  Стив заглянул ему в глаза, посерьезнел. Кивнул, принимая к сведению, и Баки сглотнул, все еще заставляя легкие ритмично гонять воздух, приготовился выдохнуть, как только Роджерс отступит. Но нет. Стив Роджерс не был бы Стивом Роджерсом, если бы отступал перед лицом опасности. Конечно же, он сделал обратное.  Дистанция между ними сократилась до расстояния вытянутой руки, и вытянул руку Стив, и Баки напрягся всем телом, из последних сил заставляя себя дышать, когда широкая и тяжелая ладонь легла ему на левое плечо.  — Делай, что хочешь, — заявил Стив, не отпуская его взгляда. — Потому что я с тобой до конца.  Коротнуло на этот раз почти болезненно, но будто бы правильно. Вдруг все защитные механизмы Солдата отступили на второй план, притихли протоколы, заткнулся наконец вбитый Гидрой голос, без устали твердивший убей-убей-убей-убей, и в голове у Баки Барнса воцарилась полная, почти звенящая, но такая нужная тишина. В голубых глазах напротив плескалась безоговорочная уверенность в сказанном.  Баки чуть не шевельнул губами, чтобы беззвучно повторить слова. Не смог. Прикусил язык и проглотил их, позволил им опуститься в желудок, где они осели не тошнотой, а вдруг теплом.  Стив единственный во всем мире видел в нем человека, а не оружие, неожиданно подумалось ему. Единственный, потому что даже сам Баки себя человеком до конца не считал. Потому что базовые человеческие функции — даже такие, как мыть голову — за годы забылись. Потому что он долго учился есть твердую пищу, чтобы его не рвало. Потому что он забыл, как ходить в магазин. Забыл про зубные щетки и то, что существует горячая вода. Про то, что правильно держать вилку в левой руке, а нож в правой.  Баки стряхнул чужую руку движением плеч и отошел сам. На безопасное расстояние.  — Зря, — только и смог сказать он прежде, чем с губ сорвалось бесконтрольно и коротко. — Сопляк.  — Придурок, — Стив улыбнулся, и глаза его заблестели еще ярче. Запоздало Баки понял, что это слезы, которые стояли поперек синевы, но не проливались, такие же упрямые, как сам Стив. — Я потерял тебя однажды. Теперь ты от меня не отделаешься.  Он заявил это так уверенно, будто это не Баки прострелил ему живот чуть меньше года назад. Так, будто это не Баки едва не убил его прежде, чем пойти наперекор протоколам и вытащить полумертвую цель из реки.  Не цель. Стива. Баки покачал головой. Что-то, старое и забытое на много лет, подсказывало ему, что от Стива ему действительно не отделаться. Если уж мелкий выследил его — все еще раздражало — то сейчас он точно не отступится.  И что теперь, снова логично всплывшее в сознании, неожиданно перестало быть тоскливо-безысходным.  — Я все еще опасен, — повторил Баки обреченно. Стив победоносно улыбнулся. — Я все еще в курсе. Баки отвернулся. 

***

Воспоминания были разрозненными и хаотичными, и часто Баки не мог определить, что являлось реальным прошлым, а что могло быть плодом его основательно покореженной фантазии. Трижды он напал на Стива, не успев даже зафиксировать, что произошло — инстинкты Солдата брали верх молниеносно — но Стив не отбивался. Не пытался его обездвижить. Только уворачивался и разговаривал с ним. Пытался достучаться.  Один раз вырубил. Баки пришел в себя на полу, посмотрел в потолок и протяжно выдохнул.  — Когнитивная рекалибровка, — хрипло проговорил он. Стив виновато кивнул. — Как крайняя мера. Прости, дружище.  У обколотых сывороткой суперсолдатов не должна болеть голова. У Баки виски ныли почти постоянно, пока Стив с ним разговаривал. Помогал соединить отдельные куски, собирал отрывочные эпизоды воедино, рассказывал истории из прошлого века. Баки чувствовал себя подставным агентом, на которого пытались надеть прикрытие, ненастоящую, составленную кем-то другим жизнь.  С той только разницей, что он был пассажиром в собственной жизни и собственном теле, потому что воспоминания, которые он делил со Стивом, принадлежали будто бы ему и чужому человеку одновременно.  С этим Баки почти свыкся. С чем он свыкнуться не мог, так это с неожиданной, а главное, ненавязчивой заботой, которая исходила от Стива. Стив перемещался по крошечной квартире почти кошачьим шагом, плавно и бесшумно, и тусклое, обшарпанное помещение словно ожило за каких-то несчастных три дня. Стив стоял по утрам на кухне, Стив заваривал горячий, горьковатый черный чай, Стив готовил нехитрую еду, которая до боли напоминала то, чем они питались в сороковых.  Когда город накрыли грозовые облака, Стив надолго замер у окна, вглядываясь сквозь усыпанное каплями стекло в улицы, омываемые дождем, и Баки пришлось сомкнуть металлические пальцы на живом запястье, чтобы удержать себя от того, чтобы схватить Стива за воротник и оттащить глубже в комнату. У окна его спокойно могли снять из снайперской винтовки, а этот мелкий придурок совершенно невозмутимо пялился на дождь. Когда Стив обернулся, то заметил жест. Улыбнулся мягко и разоружил Солдата одним движением губ.  Протоколы ломались, коротили, выдавали ошибку за ошибкой. Баки давил их в голове, как тараканов, но меньше вопить они не начинали.  Баки не покидало стойкое ощущение, что это неправильно, что должно быть наоборот. Что тощему астматику нельзя стоять у открытого окна, потому что его просквозит, и он опять свалится на пару недель с лихорадкой. Что Баки надо вскипятить воду и принести Стиву кружку зеленого чая, от которой тот обязательно будет отнекиваться. Что нужно присмотреть, чтобы тот ел, а то с его склонностью вежливо отказываться от еды он совсем прозрачным станет.  Это было странно. Хотя бы по той причине, что по ощущениям, сознание Баки разделилось на три части. Одна часть будто бы перенеслась в сороковые, где он на уровне инстинкта заботится о Стиве, потому что это Стив, это его лучший друг, это естественно, как дышать. Вторая часть все еще цеплялась упрямо за Зимнего Солдата, за раздражение от незавершенной миссии и требовала перерезать Стиву глотку, когда он коротал ночи на куцем диване, укрывшись таким же куцым одеялом. А третья… Третья позволяла Стиву готовить, заваривать горький кофе и просто быть рядом.  Потому что Баки так и не смог понять, кому из них двоих это нужнее.  Потому что воспоминания раскрывались, как сложенная из бумаги фигурка. День за днем, одно за другим, вырастали цепочками событий, приходили почти что уже без наводок Стива. Баки за это время сказал больше слов, чем за последние семьдесят лет, и это одновременно пугало и вызывало некое предвкушение. Он ждал чего-то, сам не зная чего.  Детали постепенно складывались в полную картину, но чего-то не хватало. Сам Баки не знал, чего, а Стив упрямо молчал, качая головой, если он спрашивал. Говорил, что Баки сам все вспомнит.  Баки же ждал, когда воспоминания станут причинять боль, и все не мог до конца поверить в то, что боль так и не приходила. Потому что в памяти всплывало разное, хорошее и плохое, но Баки относился и к тем, и к тем с равноценным вниманием. Да, выживать в сороковые было тяжело, особенно Роджерсам. Миссис Сара трудилась на двух работах, а Баки втайне от нее покупал гордому Стиву лекарства, на которые, он знал, у них денег не было.  И даже сейчас Стив умудрялся смотреть на него с укоризной, которая, по правде, трещала по швам и расходилась тонкими морщинками у глаз, но все же держалась.  — Ты действительно думал, что я не замечу, как ты покупаешь эти микстуры от кашля? — усмехнулся он. Баки коротко пожал плечами. — Бак, дорогие отличались по вкусу. Они были почти терпимы. — Стив улыбнулся уголком рта.  — Ты кашлял, как больной туберкулезом шахтер. Что мне оставалось делать, дать тебе задохнуться лицом в подушку? — количество сказанных слов удивляло Баки каждый раз. Улыбка Стива медленно добралась до другого угла рта, изогнула губы, и Баки сжал пальцы на колене, напоминая себе, что это все реально.  Стив заметил, тактично отвел глаза. Неуловимая эмоция скользнула по его лицу, быстро настолько, что Баки успел зафиксировать только факт ее наличия прежде, чем она исчезла, будто и не было ее. Но Баки своим глазам был склонен верить. Она была.  У него же не было права спрашивать. Он видел это не в первый раз — легкую рябь на лице Стива, которая тут же пропадала, но не знал, что это, не улавливал. С появлением этой ряби Баки открыл в себе еще одну вещь, которая была выжжена из его головы за функциональной ненадобностью. Любопытство.  Оказывается, ему было интересно узнать, что Стив ему недоговаривает. Точнее, в целом не говорит. Интересно не потому, что Стив был целью, а просто потому, что это Стив.  Протоколы подсказывали, что можно было бы надавить. Стив бы рассказал, потому что это Стив, потому что Стив сделал бы все, что Баки попросил, это читалось во взглядах, словах и этой заботе, с которой Баки все не мог свыкнуться, настолько естественной она ощущалась. Но именно потому, что это подсказывали протоколы, а сам Стив ничего не говорил, Баки не спрашивал тоже.  На шкета-астматика из прошлого теперешний Стив накладывался удивительно гармонично. Суть осталась прежней, что Баки осознал только спустя время. Осознал он и то, что Солдат в голове перестал скалиться настороженно рефлексом ударить протянутую руку, перестал тянуться к ножу на поясе, стоило Стиву отвернуться, перестал просчитывать, под каким углом резануть по беззащитно обнаженному горлу, когда Стив спал на диване.  В квартирке была вторая комната, в углу которой спал сам Баки на тонком матрасе, устроенном на полу. Матрас создавал иллюзию удобства, но был достаточно жестким, чтобы сознание не выдавало привычный уже кошмар, что он проваливается в темноту. К полноценной кровати Баки очевидно был еще не готов. К тому, что он может спать столько, сколько ему вздумается, ему пришлось привыкать почти полгода с момента, как Гидра распалась.  Сон обычный от сна в криокамере отличался разительно. В крио снов не было. Сейчас же Баки часто снились образы, отрывки, мешалась жизнь прошлая, существование — жизнью это язык не поворачивался назвать — Солдата, и ситуация настоящая. Снились потеки крови на кафельном полу; чьей, Баки не знал и не хотел знать. Снилась камера в Гидре, решетка вместо двери и отвратительное ощущение пинцета в пулевом ранении, где пуля так и не прошла навылет. Снился Стив. Стив был предпочтительнее всего. Баки предполагал, что сны с его участием были смесью реальных фактов из прошлого и плодом воображения, но Стиву про них не рассказывал. По одной простой причине: Стив теперешний сказал, что Баки его лучший друг. А то, что ему снилось, за рамки дружбы выходило весьма и весьма очевидно.  Чаще всего повторялся один эпизод. Март тридцать восьмого — Стив, отнекиваясь всеми правдами и неправдами, готовил ему сюрприз на день рождения. Так как у мелкого все на лице было написано, а Стив Роджерс не умел в этой жизни только две вещи — лгать и вовремя не лезть на рожон — Баки понял, что что-то затевается за хороший месяц до. К Стиву с расспросами, по крайней мере, как ему вспоминалось, он не лез. Подначивал только иногда, и каждый раз впадал в подобие ступора, стоило мелкому залиться непонятным в своем происхождении румянцем.  Им было пятнадцать и почти-шестнадцать. Днем Баки работал на заводе, а Стив разносил газеты. Вечерами они сидели на пожарной лестнице, провожая холодное еще солнце. Баки пробовал курить, плевался и кашлял. Астматик-Стив утащил у него сигарету как-то раз, затянулся сразу браво и глубоко, по-солдатски — и согнулся в таком приступе кашля, что Баки всерьез испугался, что мелкий выплюнет легкие.  Легкие Стива остались на месте, но курить оба бросили. Только Баки потом, вернувшись домой, вдруг потрогал кончиками пальцев нижнюю губу — мысль о том, что губы Стива были на том же фильтре той же сигареты, что отдаленно могло бы сойти за воздушный поцелуй, осела в мозге, стрельнула от шеи по позвоночнику вниз теплой волной.  Ничего это не значило. По крайней мере, сейчас Баки так думал. Когда тебе шестнадцать, и ты в промежутках свободного времени пытаешься еще по-детски неловко флиртовать со всем подряд, разделить сигарету с лучшим другом ничего не значило.  Ему удалось себя в этом успешно убедить ровно до десятого марта, когда Стив постучался к ним в дверь, и мама, ворча на то, что молодежь ни свет ни заря бегает туда-сюда, впустила его. Баки тогда стоял в одних шортах у раковины, бестолково застыв с зубной щеткой во рту. При виде него Стив едва не рассмеялся, а затем, будто спохватившись, протянул аккуратно завернутый в газету сверток. В воспоминании — или сне, мозг не знал, а Баки не был готов уточнять такие детали со Стивом — он потянулся за подарком, совершенно забыв про зубную щетку в зубах, а затем резко вспомнил, снова застыл с протянутой рукой. Стив снова покраснел, затем кивнул в сторону раковины.  “Я подожду в комнате.” И исчез за дверью.  Лишь тогда Баки осознал, как горят собственные щеки.  Моменты, когда он наспех приводил себя в порядок и натягивал рубашку, из памяти стерлись. Следующий кадр показывал сидевшего на его узкой кровати Стива, залитого лучами утреннего солнца, которое так красиво — красиво? — путалось у него в волосах. Мелкий тут же подскочил, прочистил горло. Снова протянул сверток.  “С днем рождения, Бак.”  Бумага зашуршала под пальцами, когда Баки аккуратно надорвал упаковку и тут же нахмурился, подняв глаза на Стива. Под простой газетой обнаружилась книга. И не просто книга: За пределы безмолвной планеты Клайва Стейплза Льюиса.  “Ты как ее достал?” спросил Баки, не веря. Книга только-только была опубликована, а такие вещи распродавали за считанные часы. Стив, хитро улыбаясь, пожал плечами. “Пришлось попотеть.” “Стив…” Баки не знал, что сказать. Знал только, как сложно и дорого обошелся Стиву этот подарок. В прошлом году они оба зачитывались Хоббитом, а сейчас у него на руках была Планета, и Баки чувствовал, как в груди бешено билось от смеси радости и благодарности сердце.  “Спасибо.” Он сгреб Стива в объятия, прижал к себе быстрым, привычным движением — угловатая геометрия плеч Стива под руками была знакома до мелочей. Птичий разлет лопаток, выступающий хребет, клавиши ребер, что мерно поднимались и опускались в ритм дыхания.  “Рад, что нравится.” горячо выдохнул Стив куда-то ему в плечо, похлопал по спине. Баки почувствовал, как ладонь Стива так и осталась чуть ниже лопаток, легла и не пошевелилась — не спокойной уверенностью, а скорее вопросом.  Когда он отстранился, наконец-таки, потому что так долго держать друзей в объятиях было нельзя, глаза Стива блеснули речной водой на солнечном свете, и… И кто потянулся первым, Баки не знал по сей день. Не знал и того, был ли этот неловкий, первый поцелуй реальностью или выходкой больного мозга. Но знал, что губы Стива были сухие и обкусанные, и дышал Стив быстро, и целовались они медленно, просто трогая губами губы другого поначалу — а потом Баки осмелел, чуть приоткрыл рот — И Стив отстранился. В глазах его застыл страх пополам с желанием, и Баки едва не потянулся вслед за ним, ведомый чем-то, что по силе могло сравниться с гравитацией, но тоже замер. Извинения присохли к губам вместе со слюной.  Наконец, Стив кашлянул. Опустил голову, тряхнул волосами. Баки, ведомый наитием, успел.  “Если ты начнешь извиняться, я тебя ударю.” “Ты не жалеешь?” на него вскинулся внимательный взгляд. Баки честно подумал, тряхнул головой тоже. Волосы у него в беспорядке топорщились во все стороны.  “Нет.” Стив выдохнул, будто бы сдулся; плечи его опустились, но улыбка осветила лицо куда ярче желтого утреннего солнца.  “Хорошо. Я тоже.” Сейчас Баки не знал, как описать эмоцию, которую вызывал у него этот назойливый, раздражающий, повторяющийся сон. Не хватало ни опыта, ни сил, ни желания углубляться в то, от чего его накаченное сывороткой сердце скакало к горлу и обратно вниз, колотя будто бы по кишкам.  Но на третий раз он понял, что это вылезает из подкорки нечто, забитое годами криокамер и током, и что не просто так оно лезет, пробивается, заставляет его просыпаться среди ночи. Реальность мешалась с прошлым, что не помогало, но в реальности он знал, что можно выйти из комнаты и найти спящего Стива на куцем для него сейчас диване.  Диван для Стива был настолько куцый, что, лежа на спине, тот не помещался как минимум из-за ширины плеч. В первые несколько ночей Баки следил за ним — Солдат требовал уже не убить цель, но хотя бы глаз с нее не спускать — но Роджерс, пусть ему и было очевидно неудобно, и он однозначно чувствовал на себе тяжелый, чужой взгляд, никак не выказал дискомфорта.  Чертов упрямец.  Баки проснулся от очередной смеси сна с воспоминаниями, сел на матрасе рывком. Ушла почти минута на то, чтобы понять, что он не в Гидре, что его мозги не будут пропускать через мясорубку, что одеяло его не душит, а стена холодная только потому, что за ней ранняя весна. Протоколы Солдата отреагировали на пробуждение почти что вяло, дернули необходимостью вернуться на базу, которой уже не существовало. На привычное устранить цель Баки не отреагировал, только сжал в металлическом кулаке пресловутое одеяло. То, что ткань не порвалась и даже не затрещала, можно было бы списать в ряд маленьких достижений, но маленькие достижения протоколами не котировались, а в три утра Баки не хотел об этом думать.  Сон ушел быстро, как рукой сняло, и рукой провел по лицу Баки, растер остатки сонливости, которая тоже была ему несвойственна — из крио его выводили пусть и постепенно, но и не церемонились. Открыл глаза — будь готов отвечать. Или выслушать брифинг по миссии. Или будь добр, присядь-ка, Солдат, в кресло, а Карпов погуляет вокруг с очередной псевдопохвалой, пока твои мозги пропустят через шоковую мясорубку.  Выдох вышел дрожащим. Баки пошатнулся, поднимаясь с матраса, уперся левой рукой в стену, подавил желание сжать пальцы, раскрошив между ними бетон. Постоял, дал себе три вдоха, чтобы поднять глаза на запертую дверь и понять, что ее придется открыть — потому что в глотке пересохло, как после крио, и пить хотелось нестерпимо, но в его импровизированной спальне воды не было. Кран вместе с холодильником были на кухне, которая была смежная с гостиной, и все это умещалось на нескольких десятках квадратных футов пространства.  Там, где на диване спал — хотя скорее, уже вслушивался в тишину — Стив. Это Баки тоже подспудно раздражало, фоново и не жгуче, но раздражало, что Стив слышал почти каждый его шаг в этой крошечной пресловутой квартирке. И дело было совершенно не в том, что Баки не умел передвигаться бесшумно. Это он как раз-таки умел куда лучше самого Стива.  Дело было в том, что у Стива внутри будто датчик сидел, настроенный на Баки. На движения, выражения лица, даже, чтоб его, на то, как Баки дышал. На те моменты, когда Зимний Солдат пытался взять верх.  Вот и сейчас растрепанная со сна голова оторвалась от подушки в ту же секунду, как Баки открыл дверь. Может, еще раньше.  — Бак? — спросонья у Стива голос звучал хрипло. Баки узнал тон, узнал шершавые гласные и бруклинский акцент, который почти вытравили у символа Американского патриотизма, но он упрямо лез обратно. Узнал столько всего по одному короткому слову, не имени и не прозвищу даже — сокращенной версии.  — Порядок. Пить хочу, — разговаривать сложными предложениями в три утра не было желания. В целом Баки ловил себя на том, что будто бы разучился это делать в целом, почти полностью.  Стив кивнул, опустил голову на подушку, потер лоб основанием ладони. Посмотрел на часы, монотонно тикающие у холодильника. Тишина в этой квартирке никогда не была полной: холодильник мерно жужжал, тикали часы, капала вода из подтекающего крана в ванной. Поначалу звуки давили на мозг, но Баки примирился с ними, привык за пару недель почти насильно.  Приучил себя не реагировать.  Когда сознание послало в конечности импульс с информацией о том, что он бестолково стоит в дверях, Баки наконец пошевелился. Прошел по скрипучим половицам без единого звука, открыл холодильник. Нашел бутылку воды и выпил всю залпом, почувствовал, как несколько капель пролились по подбородку и убежали на грудь. Пластик смялся в кулаке, когда Баки рывком обернулся, вдохнул глубоко, словно собирался заорать во весь голос, но с губ сорвался только тихий, хрипловатый — тоже со сна — шепот: — Это правда? Десятое марта тридцать восьмого?  Таким разговорам не место нигде, кроме как в три утра на старой кухне, под аккомпанемент простых, бытовых звуков и удивленный вздох Стива. Нигде и никогда, и Баки проклял было себя за то, что не смог прикусить язык ни фигурально, ни буквально, но Стив сел на диване, взглянул исподлобья. Баки почти физически почувствовал этот взгляд, как он коснулся желтого, тусклого света лампочки в холодильнике у него за спиной, потом смятой бутылки в руке, и наконец — лица.  Баки не знал, почему Стив погрустнел. В полумраке считать эмоцию было сложнее, но он увидел. Горечь. Тоска. Надежда? Опять пресловутая надежда, которая, как и другие эмоции, должна была быть ненужной, должна была быть препятствием, отвлекать и мешать. Протоколы в целом все эмоции списывали за ненадобностью. Но Стив смотрел так, что у Баки едва воздух не встал поперек трахеи, так, что все на секунду отошло на второй план.  Затем, мелкий кивнул. Медленно, как будто бы обреченно. И с расстановкой, тихо проговорил: — Правда. Все правда. Тридцать восьмой, сороковой, сорок первый, сорок второй, и все, что было до сорок пятого.  Холодильник гудел за спиной, не жалуясь на открытую дверцу. Баки застыл, сжимая в пальцах беспомощно скрипящую от давления пустую бутылку.  Тридцать восьмой, сороковой, сорок первый, сорок второй. Все, что было до сорок пятого.  Слова Стива, сказанные тихо, без затаенной уже — просто с грустью — зацепили что-то внутри. Что-то, что существовало до Гидры. Что-то, чем он — или яркоглазый сержант, или долговязый парнишка с растрепанными волосами — дорожил очень сильно.  — Я не помню, — Баки не знал, сожаление ли прозвучало, или же сухая констатация факта, как и положено. Он не помнил сороковой. Не помнил все остальное. Помнил отрывистые фрагменты, которые сейчас бились о стенки черепа изнутри: свои руки, живые еще обе, теплые и дрожащие, на чужой спине; помнил, что было страшно до одури причинить боль; помнил, что не знал, ни что делать, ни куда себя деть, но отчаянное желание помогло, помогло и безоговорочное, безоблачное доверие в глазах Стива, и его едва различимый за скрипом кровати шепот. Слов Баки не помнил.  Помнил ощущения.  Стив грустно, но без удивления вздохнул. Сел на диване, собрал тонкое покрывало, под которым ютился, в сторону. Похлопал по просиженной подушке.  — Садись, Бак. Кажется, нам нужно поговорить.  Баки не знал, как говорить о таком. О чувствах, воспоминаниях и искусанных губах Стива со Стивом теперешним. Как ему быть с собой теперешним.  Вместе с молодым сержантом в сорок пятом умер еще и вчерашний долговязый подросток, который трепетно под сердцем носил свою любовь к своему лучшему другу, не в силах поверить в то, что любовь-то была взаимной.  Была. Ключевое слово.  На автомате, будто выполняя приказ, Баки закрыл-таки холодильник, прошел три шага и осторожно опустился на диван, в угол, дальний от Стива. Взглянул из-под упавших в беспорядке на лицо волос вопросительно, мол, ты поговорить хотел. Так говори.  Стив посмотрел на разделяющее их расстояние — целая диванная подушка — потом на свои руки. Баки помнил их другими. Уже, с выпирающими костяшками и узором вен под кожей. Запустив пятерню в волосы, Стив покачал головой.  — Я не знаю, с чего начать. Вижу, что ты не помнишь. И не хочу…  — Скажи, как есть. Как было. И чего ты добивался, когда в одиночку отправился искать меня, — перебил его Баки. Чего-то хотеть было чувством, чуждым Зимнему Солдату, и тем, чему Баки Барнс учился долгие месяцы. Хотеть Солдату было неактуально. Баки не знал, зачем ему чего-то хотеть, помимо базовых потребностей организма. Но теперь он хотел, чтобы Стив сказал что-то — что, сам не знал. Растерянное выражение на лице Роджерса снова чуть не вызвало раздражение, но Баки поймал себя на не своей эмоции, задвинул Солдата на задворки сознания усилием воли.  Стив чуть сдвинулся на диване, так, чтобы его колени и упертые у них локти смотрели в сторону Баки. Открытость, расположение к диалогу на языке жестов. Матчасть Баки знал. Можно было бы ответить тем же, но это показалось ему глупым. Бессмысленным. К Стиву одновременно тянуло и отталкивало, глупая эмоциональная неваляшка, которая не желала ни упасть, ни прийти в равновесие.  Баки помнил Стива другим. Стив помнил Баки другим. Они оба были достаточно умны, чтобы это понять. Они оба, судя по всему, не знали, что делать друг с другом.  — Когда я увидел тебя, там, на мосту… — Стив заговорил, и Баки весь обратился в слух. — Я подумал, что сошел с ума. Или ударился головой, и мне кажется. Ты вообще можешь представить себе, каково это — увидеть лучшего друга, которого ты мертвым считал с сорок пятого? — Стив вскинулся, зазвенел его голос, нарушая кощунственно тишину. Баки выдержал его взгляд, медленно покачал головой. С его перспективы дела обстояли совершенно по-другому.  — А искал я тебя потому, что не мог иначе, — глаза у Стива блеснули той самой тоской, которую Баки нет-нет, но замечал, несмотря на весьма неплохие попытки Стива ее скрыть. Иначе. Как это, иначе? Баки взглянул на Стива исподлобья. По его мнению, Стиву бы остаться очень далеко от него, далеко от железной руки, которая бы даже усиленные сывороткой кости переломила бы на раз-два. Легко и без зазрений совести.  — Я мог тебя убить. Я хотел, — глухо сказал Баки, и Стив со своим обостренным чувством справедливости тут же выпрямился, упер раскрытые ладони в колени.  — Нет. Это был не ты. Если ты хотел меня убить, то зачем спас? Зачем вытащил из реки?  Баки не смотрел на Стива, сверлил взглядом стену перед собой. Стена была предпочтительнее, она не пыталась до него достучаться, и ей легче было сообщить очевидное.  — Не знаю.  — Знаешь.  Чертов упрямец. Чертов упрямец, который никогда не мог остаться в стороне, даже ценой собственной безопасности. Баки чуть повел подбородком, сцепил зубы и сквозь них сказал: — Не знаю.  — Я был твоим заданием, — упертости Стиву было не занимать. — Тебе хватило бы нырнуть и удостовериться, что я мертв. Ты вытащил меня. Зачем, если хотел убить? — Не знаю! — зло гаркнул Баки и тут же прикусил язык на уровне рефлекса — в Гидре за поднятый, а в целом, за поданный без разрешения голос наказывали стерильно-строго. — Я провалил чертово задание!  Когда он вытащил бессознательное, истекавшее кровью тело из реки, единственной мыслью было сбежать куда подальше от базы, от Гидры, от всего мира. Он бежал. Бежал, пока даже протоколы не заткнулись, пока он не остался один на один с собой, не зная, кто он. Музей и файлы Гидры давали сухие факты. Баки теперь знал, сколько у него заменено костей и мышц в теле, но не знал, какая его любимая книга. Много позже пришло осознание. Хоббит. Возможно.  — Ты узнал меня, — Стив чуть подвинулся на диване, сокращая расстояние. Теперь его правое бедро было на той самой подушке, которую Баки котировал как зону безопасности. — Поэтому ты отказался убивать. Поэтому ты вытащил меня из реки. Поэтому ты сбежал. Я понимаю, что было страшно, Бак, но… — его рука протянулась над подушкой, и Баки замер, пока время по ощущениям растянулось. А затем горячая — неестественно-горячая, как у него самого, на четыре градуса теплее, чем у обычного человека — ладонь легла ему на колено. Чуть сжала пальцы. Баки считал жест как ободрение, но не смог идентифицировать, нужен ли он. Смог понять только, что ладонь Стива на колене не ощущалась чужеродно.  Могло ли быть так, что тело, несмотря на все шокотерапии, на крио, на весь тот ужас, который ему довелось испытать, помнило? Помнило знакомые руки и знакомые прикосновения, которые несколько десятков лет назад ощущались естественными, как дыхание?  Статистически, это было невозможно. Статистически, Баки прошел через обнуление столько раз, что не должен был помнить, как держать ложку и все приборы в целом.  Но ложку держать ему в данный момент не требовалось. Только руку Стива, которую он, ведомый чем-то, что не мог назвать, осторожно взял в свою, переплел пальцы, уложил на колено своей ладонью вниз.  Стив должен был бы понимать, что руки Баки в крови не то что по локоть — по плечи, а сам он по уши в дерьме, но лицо его осветилось такой искренней, незамутненной радостью, которая пролилась в улыбку, что у Баки дернуло где-то за грудиной. Под левой ключицей, которую заменил металл. Потому что Стив смотрел и улыбался так, что Баки позволил себе немыслимое. Просто притвориться, что сейчас тридцать восьмой, и мелкий притащил ему За пределы безмолвной планеты Льюиса, и самой большой проблемой было то, что у него зубная паста вокруг рта.  — Я знаю, что ты многого не помнишь, — горячо, но медленно, как будто подчеркивая каждое слово проговорил Стив, поглаживая большим пальцем металлические костяшки. Зачем, подумалось Баки, он же не чувствовал левой рукой тепла кожи и почти трепетных прикосновений, но Стива, казалось, не заботило это. Ничего не заботило, кроме взгляда Баки, который тот поймал и больше уже не отпускал. — Но я хочу помочь тебе вспомнить, Бак. Я с тобой до конца, веришь ты этому или нет.  И снова слова резанули глубоко, вошли лезвием ножа между четвертым и пятым ребром, впились под левое плечо пулей, что так и не прошла навылет, а застряла в плоти намертво. Но боль все не приходила. Баки посмотрел на их сцепленные руки, а затем, наконец-то, на лицо Стива. И не нашел там ничего, кроме упрямой решимости исполнить обещание.  — Сопляк, — выдохнул он, а по сенсорам левой руки побежало фантомное тепло. Стив улыбнулся снова, еще шире — хотя, казалось бы, куда уж шире? — и потянул руку на себя, не выпуская металлических пальцев. Когда пластин на тыльной стороне ладони коснулись горячие губы — Баки не знал, не мог сказать, горячие ли они сейчас, но помнил тридцать восьмой год и все фрагменты после — грудь сперло. Зимний Солдат не умел испытывать те эмоции, что раздирали Баки потроха сейчас. Не должен был. Но губы Стива на тыльной стороне его ладони доказывали обратное. Делали свое маленькое чудо.  Стив Роджерс всегда умел жить наперекор всему чертовому миру.  — Придурок, — улыбнулся тот, и Баки почудилось, что он чувствует изгиб чужих губ, прижатый к металлу.  Он не должен был этого чувствовать. Но решимости Стива, как всегда, хватало на них обоих.