Отпуск

Гермиона ввалилась в гостиную в шесть семнадцать вечера — и это был не просто вход, это было крушение. Она скинула туфли прямо у порога, даже не удосужившись поставить их ровно, и они разлетелись в разные стороны: одна под столик, другая — к камину. На левом чулке красовалась дыра, которой утром точно не было, волосы торчали во все стороны, и она держала в руках стопку пергаментов, которую сжимала так, будто это был её смертный приговор. Нарцисса, сидевшая в кресле с книгой, подняла глаза. Одно движение брови — и Гермиона уже знала: сейчас начнётся. — Дорогая, — голос был ровным, как гладь озера, но Гермиона знала этот тон. Это был тон «я всё вижу и всё знаю, но даю тебе шанс объясниться». — У тебя на лбу чернила. — Я знаю, — Гермиона провела рукой по лбу, размазывая пятно ещё больше. — Там был спор. С Маклаггеном. Он утверждал, что трансгрессия в зону с повышенным магическим фоном невозможна без побочных эффектов, а я... — Ты трансгрессировала прямо в его кабинет, чтобы доказать обратное. — Я трансгрессировала сквозь его кабинет, — поправила Гермиона с гордой улыбкой. — И оставила на его столе копоть. Это был принцип, Нарцисса. Принцип! Нарцисса вздохнула. Так, как вздыхают люди, которые уже три года замужем за гением, и знают, что переубедить его невозможно. Но при этом они всё равно любят этот гений до безумия, даже когда он приходит домой с чернилами на лице и дырявыми чулками. — Садись, — сказала Нарцисса, закрывая книгу. — Выпей чаю. Ты дрожишь. — Я не дрожу, — соврала Гермиона, но руки у неё действительно слегка подрагивали. От усталости. От кофеина, которого за день было выпито литра четыре. От этого дурацкого чувства, что вот уже три года она каждый день ходит в Министерство, каждый день решает чужие проблемы, и ни разу — ни разу! — она не взяла и не сделала что-то просто для себя. Она села на диван, даже не сняв мантию. Просто рухнула, откинулась на спинку, и уставилась в потолок. — Знаешь, — сказала она тихо, — я сегодня смотрела в окно. У меня в кабинете есть окно. Я, наверное, впервые за месяц заметила, что оно есть. И там было солнце. Такое... знаешь, как бывает в конце лета, когда оно уже не палит, а просто греет, и хочется лечь на траву и ничего не делать. Нарцисса молчала. Она подошла, села рядом, и положила руку на колено Гермионы. Просто положила. Тёплая ладонь, никаких слов. — Я хочу море, — выдохнула Гермиона. — Я хочу, чтобы мы уехали. Прямо сейчас. Я не хочу ждать завтрашнего утра, не хочу паковать чемодан по списку, не хочу думать о том, взяла ли я купальник. Я хочу просто... быть. С тобой. Там, где пахнет солью, и где никто не скажет мне «Грейнджер, а вы уверены, что формулировка поправки к разделу семьдесят два корректна?». Она говорила это всё быстрее, голос срывался, и Нарцисса видела, что в уголках глаз у неё защипало — от усталости, от этой дурацкой накопившейся усталости, которую Гермиона никогда не признавала. — Так поедем, — просто сказала Нарцисса. Гермиона повернула голову и уставилась на неё. — У нас билеты на завтра. Мы планировали. Я всё распланировала. Маршрут, отель, экскурсии. — К чёрту планы. — Нарцисса, это же я, — засмеялась Гермиона, но в смехе не было веселья. — Я без плана — как ты без ухоженных ногтей. Это противоестественно. — Я справлюсь, — спокойно ответила Нарцисса, и в её глазах появилась та самая насмешливая искорка, которую Гермиона так любила. — А ты — справишься с тем, что не спланировала? Хотя бы раз? Гермиона смотрела на неё. Пять секунд. Десять. Потом она резко села, и в её взгляде — том самом, который боялись все сотрудники Министерства, потому что он означал «сейчас случится что-то безумное» — загорелось решимость. — Подержи мою мантию, — сказала она и вскочила с дивана. Она метнулась в свой кабинет, маленькую комнатушку на втором этаже, где пахло пыльными книгами и где висел тот самый артефакт. Бронзовый глобус, подарок отдела Тайн, который ей категорически запретили использовать дома. Но Гермиона всегда считала, что запреты существуют для того, чтобы их нарушать с умом. — Если ты собираешься делать то, о чём я думаю, — крикнула Нарцисса из гостиной, — я хочу быть в курсе! — Ты будешь не просто в курсе! — донеслось сверху. — Ты будешь участницей! Через две минуты Гермиона спустилась с глобусом в руках. Она была без мантии, босая, с этими дурацкими чернилами на лбу, с дырявым чулком, с безумным блеском в глазах. — Мы сделаем это, — сказала она. — Я спроецировала координаты того самого отеля, где мы были два года назад. Того самого, где мы танцевали на пляже ночью. Помнишь? — Помню, — улыбнулась Нарцисса. — Ты наступила на медузу. — Я наступила на выброшенную медузу, и это была не моя вина. — Гермиона закатила глаза. — Но сейчас не об этом. Я настроила артефакт на то место. Мы переместимся прямо сейчас. На пляж. Закат. Песок. Нарцисса встала с дивана, медленно, как кошка. Подошла к Гермионе вплотную, и у неё дрогнули губы. — Ты понимаешь, что если это сработает, мы нарушим как минимум дюжину законов? — Двадцать три, — поправила Гермиона. — Я пересчитала. — И ты готова к тому, что завтра тебя вызовут на ковёр к начальнику? — Я готова к тому, — Гермиона шагнула к ней, — что завтра я буду просыпаться не под звуки совиных крыльев, а под шум прибоя. И ты будешь рядом. И мы никуда не торопимся. Нарцисса смотрела на неё долго. Так, как смотрят, когда хотят запомнить мгновение навсегда. Потом она взяла глобус из рук Гермионы, повернула его, щёлкнула руну. — Держись за меня крепче, — сказала она. Гермиона обняла её за талию, уткнулась носом в плечо, и прошептала: — Ну, погнали. --- Вспышка была ослепительной, и на мгновение показалось, что их выворачивают наизнанку через ушко иголки. Воздух сжался, потом разорвался — и ударил в лицо солёный ветер, горячий, пахнущий водорослями и свободой. Они стояли на мокром песке. Море было перед ними — бесконечное, перламутровое, с рыжим отсветом заката. Позади, в ста метрах, горели огни того самого отеля, и кто-то играл на гитаре, и пахло жареной рыбой и счастьем. Гермиона сделала шаг. Опустила ногу в воду. Вздрогнула от холода, но не отступила. — Мы здесь, — выдохнула она. И вдруг рассмеялась. Громко, по-детски, запрокинув голову. — Мы реально здесь! У нас даже трусов нет с собой! И зубных щёток! — Зубные щётки я предусмотрела, — спокойно сказала Нарцисса, доставая из кармана маленький расшитый кошелёк, который оказался безразмерной сумкой. — Я знала, что ты выкинешь что-то подобное. Я собрала вещи ещё утром. Гермиона обернулась. Глаза у неё были влажными — то ли от ветра, то ли от чего-то другого. — Ты... — Я знаю тебя, Гермиона. — Нарцисса подошла, обняла её со спины, положила подбородок на плечо. — Я знаю, что ты никогда не выдерживаешь до конца. Что ты всегда срываешься за мгновение до финиша. И я всегда буду твоим запасным планом. Гермиона прикрыла глаза. Она стояла босиком в тёплой воде, чувствуя, как волны лижут щиколотки, и как руки Нарциссы обнимают её, и как бьётся чужое сердце у неё за спиной. — Я люблю тебя, — сказала она шёпотом, — до безумия. — Я знаю, — улыбнулась Нарцисса. — Иначе ты бы не рискнула двадцатью тремя законами ради одного вечера. Гермиона фыркнула. — Это был не один вечер. Я настроила артефакт на неделю. Нарцисса замерла. — Прости, что? — Ты слышала. — Гермиона повернулась в её объятиях, хитро прищурившись. — Я, конечно, гений, но я ещё и предусмотрительная. Мы вернёмся ровно через семь дней, в ту же минуту, когда ушли. Никто даже не заметит нашего отсутствия. Нарцисса смотрела на не с секунду. Потом расхохоталась. Так, как смеялась только с ней — звонко, от души, отбрасывая всю свою аристократичную сдержанность. — Ты — чудовище. — Твоё чудовище. Они стояли в воде, обнявшись, пока солнце касалось горизонта, и чайки кричали над ними, и мир казался огромным и добрым. И ни одной бумажки. Ни одного отчёта. Ни одного «Грейнджер, а вы уверены?». Только море. Только они. И впереди — целая неделя свободы.