Двадцать лет

*** "Ты не прав. Ты делаешь мне больно. Так нечестно. Всем можно, но не тебе. Для тебя это табу, запретная зона, ты не имеешь права прогонять меня. Возьми свои слова назад!" Кричало грозовое небо в глазах Лютика, его каштановые волосы лезли в лицо вместе с холодным ветром и злым янтарным взглядом. Взглядом, что прожигал его насквозь, бил точно в цель, удар за ударом. Они слишком хорошо знали друг друга, чтобы быть настолько близкими. "Не трогай меня. Я облажался. Провалился. Мне стыдно, обидно. Я зол. Зачем ты трогаешь? Посмеяться? Написать очередную балладу? Отойди, не трогай меня". Говорил огонь в ведьмачьих глазах. Геральт выдохнул, так и не дождавшись ответа на свою яростную тираду, и отвернулся от поэта. Он больше не мог смотреть в его глаза. – Ну и пожалуйста, я от остальных узнаю, что случилось. Бывай, Геральт. Лютик не хотел показывать, как глубоко ведьмак задел его эго. Знал же, на что давить. И это бесило, значит, Лютик где-то ошибся, когда последовал за Геральтом, слишком сильно открылся. Раздражение поднималось из глубины сердца, перекрывая досаду и горечь. Бард развернулся на каблуках, неловко пошатнулся, когда щебень рассыпался под его сапогами и заскользил. Его взгляд голубыми стрелами врезался в спину ведьмака. – Хотя знаешь, ведь не я виноват в твоих бедах. Не я заставлял тебя выбирать. Выбирать право неожиданности тогда в Цинтре, выбирать Йеннифэр, загадывая желание, и вот этот поход на золотого дракона! Ты сам управляешь своими решениями, и не нужно скидывать это всё на меня! Геральт нахмурился, почему этот идиот просто не уйдёт? Зачем ему что-то доказывать ведьмаку? Зачем метать голубые стрелы в спину? – Хочешь сказать, ты ни при чём? Пророкотал ведьмак, поворачиваясь к барду. Ветер завывал всё сильнее и сильнее, поднимая горную пыль и песок, будто пытаясь заглушить злые слова, что сочились ядом с губ ведьмака и поэта. – Если бы не твоя любвеобильность, я бы не оказался на балу в Цинтре, если бы не твоё упрямство и глупость, не было бы джинна, Йеннифэр и этой горы. Ты – одна сплошная проблема на мою голову! – Ты не лучше! Мне напомнить про тот случай со стражей, когда ты отказался помогать графу, или про драки в пьяном угаре? Но я тебя не виню, ведь ты мой друг! Тем более не прогоняю! Считай, это долг дружбы. – А я прогоняю. Извини, но я не исполню этот долг. Уходи, Лютик. Поэт нахмурился, мурашки пробежали по коже то ли от ветра, что холодной змеёй залез под дублет и рубаху, то ли от взгляда ведьмака, что так и кричал: "Ну же, уходи!". Лютик больше не спорил, уходить так уходить. Геральт потом сам осознает, кого прогнал. Только будет уже поздно. Бард развернулся, щебень вновь с треском пошёл из-под сапог, что теперь уносили Лютика подальше от ведьмака, который, отвернувшись обратно к утреннему пейзажу, тяжело выдохнул. "Всё правильно. Так будет легче и мне, и ему. Лютик сам знал, на что идёт и с кем дружит. Ничего удивительного в этом нет. Я прав, полностью прав". Успокаивал себя Геральт, вглядываясь в деревья, чьи кроны озарялись лучами только-только проснувшегося солнца. Они живо подставляли свои корявые спины тёплым лучам, пока Геральт чувствовал лишь холод. Холод? Разве сегодня настолько морозный ветер? Или же это вина? Бред, конечно... но это чувство с ним было в Блавикене, когда Ренфри насадилась на его меч. В Цинтре, когда он пожелал право неожиданности. С Калантэ, когда она просила его не возвращаться за предозначенным ему ребёнком. С джинном и желанием, связавшим его с Йеннифэр. Да, это определённо была вина, холодная, с горечью полыни на языке и скрипом песка на зубах, от которого никак не избавишься, сколько ни плюй и ни промывай рот. Но... разве он был не прав? *** Геральт бывал груб, и иногда Лютик сомневался, может ли его спутник нормально вести диалог. При этом, как бы ведьмак ни ворчал, как бы они ни ссорились, Лютика никогда не прогоняли. Он сам уходил, но всегда знал, что может вернуться, и возвращался, обиженный на весь мир и на одного ведьмака в частности, но возвращался и обиды со временем забывались, они вновь были компаньонами и даже друзьями. Ссоры бывали, да. Как же без них? Бывали и похуже чем эта. Нынешняя ссора, была так на троечку, только с одним исключением. Теперь Лютик не мог вернуться, его больше не ждали. "Не очень-то и нужно. Никогда меня и в грош не ставил. Совсем не ценил", – думал Лютик, в отчаянии пиная камень по горной тропинке, спускаясь к лагерю, где остались его вещи. Только вот на душе всё равно паршиво, а внутренний голос совестливо напоминает: "Разве в грош не ставил? А как же те вечера, когда он сам просил тебя петь баллады или когда пускал к себе в комнату, позволяя спать на единственной кровати? Не ценил? Когда же он это делал? Тогда, когда спасал от сырой темницы, не требуя ничего взамен? Или же когда брал запасные струны, зная, что твои могут порваться? Нет, Юлиан, он был тебе другом:. Лютик с ещё большим остервенением пнул камень, так что тот исчез в горных зарослях, чтобы больше не быть громоотводом злобы барда. Злобы? А может, стыда? Красного, яркого стыда, что окрашивал кончики ушей в алый, а губы заставлял поджиматься от злости на себя. Вдалеке показалась стоянка, что теперь пустовала, не было больше палатки Йеннифэр, а рубайлы, видимо, ушли по другой дороге. Лишь Плотва одиноко жевала траву. Походные мешки Юлиана на ней были будто злой насмешкой судьбы. Да, он не умел поддерживать, иногда не понимал, где стоит отступить, от чего часто получал по голове. Он не идеален! Геральт это знал лучше всех, но всё равно прогнал. Поступил так, как с друзьями не поступают. И это причиняло боль. Раз с друзьями так не поступают, был ли Лютик другом Геральту? Раньше он был уверен, что был. А теперь он не знал, что и думать, как оправдать поведение ведьмака. Хотя может, ему тоже больно? И может, Лютик понимал это, видел во взгляде Геральта ту рану, которую ему нанёс уход Йеннифэр. Его бросили, вечно брошенного и одинокого его прогнали, окончательно подтвердив его внутреннее убеждение "он не может быть любимым". Лютик быстро отвязывал свой походный мешок от седла Плотвы, стараясь сбежать от мыслей, себя и от осуждающего карего взгляда лошади, что как будто всё понимала. Походный мешок, будто не желая отпускать поэта, был приторочен намертво, и спешка Лютика делала только хуже. Он наоборот затягивал узел, а не ослаблял его. – Чёрт... Шипит поэт, доставая кинжал из ножен у пояса, чтобы просто разрезать узел. Остриё блеснуло в лучах утреннего солнца, что успело забраться выше крон деревьев. Кинжал был посеребрённый, подарок Геральта, чтобы Лютик "если что не стоял столбом" Красивый кинжал, с серебряной окантовкой на ножнах и ручке, что обошлось Геральту в не маленькую сумму. При этом оружие было практичное, хорошо сбалансировано под руку барда, довольно лёгкое и острое. Ведьмак даже старался обучить поэта обращаться с оружием, и у Лютика начало получаться отражать самые примитивные удары и наносить такие же. "С разбойником-идиотом вы найдёте общий язык", – отмечал Геральт, но Лютик видел, тот доволен им и собой, хоть и скрывает это. Поэт не заметил, как просто стоит и глупо пялится на кинжал в своих руках. Плотва фыркнула, отворачиваясь от поэта и начиная жевать траву. Геральт и вправду заботился о нём. Святая Мелитэле! Лютик и так это прекрасно знал до кинжала. Ведьмак защищал его, беспокоился о нём, помогал, спасал. Да, молчалив, хмур, ворчит по поводу и без, как старый дед, но он был другом Лютика. Именно потому что бард понимал эту молчаливость и принимал её. А сколько они вместе прошли. Поход на Край Света, бал в Цинтре, джинн с этим проклятым желанием, множество заказов Геральта, после которых тот приходил слегка не в себе и уставший как чёрт, выступления Лютика, на которых то его попытаются отравить, то пырнуть ржавым ножом, и это только начало списка всех их похождений. Двадцать лет они вместе, а может, даже больше. Лютик сбился со счёту, да и не считал никогда. И все эти двадцать лет кобыле под хвост из-за чего? Из-за одной прекрасной, но взбалмошной чародейки? Ну уж нет. Лютик просто не имеет права сейчас уйти. Он знает Геральта, и ведьмак так поступил со зла, искреннего зла и раздражения, что были возбуждены ссорой с Йеннифэр. Ему нужно время, чтобы прийти в себя. Но бросать Геральта, окончательно подтверждая его теорию о "я никому не нужен", Лютик не собирается. Пусть ведьмак считает это актом его очередной глупости и упрямства, но двадцать лет о чём-то да говорят. *** Солнце стояло в зените, когда Геральт всё же сдвинулся с места. Буря внутри него наконец успокоилась и отступила, давая вдохнуть полной грудью. Кулаки разжались, плечи расслабились, напряжение ослабило свою хватку, сменяясь на горечь, что он вроде не должен был испытывать, но чувствовал слишком ярко. Тропинка под сапогами вилась всё дальше и дальше, уводя его от рокового склона, где было слишком много сказано и слишком мало правды было в этих словах. Чувствовал себя Геральт паршиво. Надежда, которая поселилась в его сердце, на то что он может быть нормальным, с человеческими чувствами, эмоциями и отношениями, хрустела песком под ногами. Он всё испортил. Вновь. И винить кого-то в своих неудачах, кроме себя самого, было глупо. Но он это сделал. Перенёс вину на того, кто был ближе всего, на того, кто считал его другом, кто доверял ему. Геральт ускорил шаг. Хотелось скорее уехать отсюда, будто можно было сбежать от своих мыслей, оставить их здесь, на этой проклятой горе. Солнце нагревало землю и воздух, заставляя тот дрожать на кромке горизонта, сухие травы вокруг дороги не колыхались за неимением хотя бы слабого ветра. Сколько Геральт стоял на месте? Час, два? Ему казалось – вечность. Вдалеке показалась их стоянка. Послышалось фырканье Плотвы. Палатки Йеннифэр больше не было, Геральт подавил в себе разочарованный вздох. Чего он ожидал? Что она останется? Что хоть кто-нибудь останется рядом после всего, что он сделал и сказал? Наконец тропинка привела его к их стоянке, и теперь он не только слышал, но и видел Плотву. Свою верную подругу. Единственную, кого он не мог прогнать. Кобыла повернула к нему морду, прядая ушами и приветственно пофыркивая. Геральт мягко улыбнулся, от чего напряжённое лицо приобрело нежно-тоскливое выражение, которое он позволял себе только наедине с собой или с Плотвой. Рука ведьмака в кожаной перчатке опустилась на шею лошади, легко поглаживая её, янтарные глаза тут же наткнулись на интересную деталь. Походные мешки Лютика остались притороченными к Плотве, узлы были всё так же туго затянуты, может, даже туже, чем раньше. Неужели поэт так спешил уйти, что даже вещи не забрал? Хотя он всегда был безрассуден и вспыльчив во время ссор. Часто, уходя от Геральта после их споров, он мог выйти в ночь, под дождь или в дикую метель, заставляя ведьмака нервничать. Геральт тихо вздохнул. Теперь даже этого не будет в его жизни. – Вот мы и остались одни, Плотвичка. Лошадь фыркнула, вновь возвращая свой интерес к траве под копытами, как бы говоря: «Не мы, а ты». – Сколько драматизма. Ещё бы слезу пустил. Геральт едва не вздрогнул, услышав в душной тишине не только свою лошадь, но и до боли знакомый голос. Может, у него уже начались галлюцинации из-за жары? Но нет, из ближайших кустов вышел Лютик. Вполне настоящий и живой. Его голубые глаза, как и раньше, блестели озорством, волосы были слегка растрёпаны горным ветром, а на губах была ухмылка. – Я искал нам пропитание. Смотри. Сказал Лютик как ни в чём не бывало, отвечая на немой вопрос, застывший в янтарных глазах: "Какого черта?". Будто не он был послан ведьмаком куда подальше, будто ничего такого не было. Поэт раскрыл свои, до этого сведённые вместе, ладони. В них оказалась дикая малина, некоторые переспелые ягоды окрасили соком пальцы поэта в розоватый цвет. Лютик остановился у кустов, и хоть выглядел он, будто между ними ничего не произошло, но напряжённые плечи и то, как озорство в голубых глазах прикрывало беспокойство, выдавали в нем страх. Страх, что Геральт не остыл, что вновь прогонит его. Геральт же смотрел на эту картину, которая и вправду будто родилась из его больного воображения, и пытался успокоить свои мысли и подобрать правильные слова. Лютик перед ним был как диковинная птица, которую Геральт боялся спугнуть одним неправильным словом. Будто и вправду яркий камзол барда мог обернуться крыльями и унести поэта в высь голубого безоблачного неба. — Ты... — голос ведьмака прозвучал сухо и хрипло, он откашлялся и продолжил: — ты разве не ушёл? Лютик перестал ухмыляться, и ведьмак, кажется, услышал, как с тихим щелчком с него падает маска беззаботности. Теперь его лицо больше ничего не скрывало. Брови нахмурены, губы поджаты, но глаза были всё так же устремлены на Геральта, только без той пелены озорства, что блестела до этого. Ведьмак же тоже не отводил взгляда, позволяя этой хрупкой связи дрожать между ними, как бы от этого внутри ни сжималось в непонятном страхе сердце. – А должен был? Тихо произнёс бард, сдерживая дрожь в пальцах, что, к его позору как музыканта, получалось плохо. Вот шанс Геральта сказать правду. Сократить расстояние между ними, и не в два жалких шага по пыльной земле, а намного большее расстояние, что простиралось зияющей пропастью непонимания двух таких похожих и таких разных людей. Которое становилось всё больше между ними, когда Геральт бывал груб, а Лютик упрям, когда дверь за поэтом хлопала с такой силой, что этот звук перекрывал гром за окном. Расстояние, что привычно для людей, которые, найдя друг друга на Континенте, непонятно почему вцепляются в эту хрупкую и порой болезненную связь и, не собираясь отпускать её, учатся доверять кому-то помимо себя. – Нет. По крайней мере, я бы этого не хотел. Правда слетает с пересохших губ ведьмака быстрее, чем он успевает осознать, что вырывается из его путаных мыслей на волю, в душный день. Правда, которая обнажает так много, что если бы Геральт стоял нагим перед Лютиком сейчас, в этом не было бы такого же откровения, чем в этих коротких словах. Ведьмак хотел развернуться и уйти, как и всегда он это делал. Кто-то из них всегда уходил, чтобы не быть слабым и не чувствовать слабость другого, но так не может продолжаться вечно. Тогда кому-то и вправду придётся покинуть это поле боя, но Геральт этого не хотел. Как бы он ни кричал о том, что ему и одному хорошо, ему было страшно остаться без того внимания и присутствия чего-то живого в его жизни, которое дарил Лютик. Ведь как же хорошо знать, что где-то в мире есть человек, который с уверенностью скажет: "Да, он мой друг", и как же хорошо самому произносить эти слова в адрес кого-то. А как известно, к хорошему быстро привыкаешь, поэтому ведьмак сейчас испытывал облегчение от того, что на лице Лютика дрогнула робкая улыбка. Надежда тихо пробилась у их пропасти непонимания, даря шанс на что-то большее, чем страх и недоверие. – Вот и славно, – произнёс бард, делая несколько шагов в сторону Геральта. – Так что насчёт малины? Ведьмак усмехнулся, кивая. Кажется, его путь будет не таким уж одиноким.