Метки

Солнце стояло в зените, безжалостно выбеливая тренировочный полигон Токийского магического техникума. От утоптанной земли поднималось марево, искажая очертания фигур в отдалении. Воздух был густым и вязким, пах разогретой пылью и потом — обычный запах летней тренировки. Юта стоял у края полигона, в пятнистой тени старого раскидистого дуба. Его катана в чехле была прислонена к стволу, но левая ладонь лежала на рукояти — привычный, успокаивающий жест. Пальцы правой руки всё ещё слегка подрагивали после спарринга с Фушигуро — Мегуми сегодня был в особенно хорошей форме, и его Гончая едва не достала Юту в последней атаке. Но это было приятное, бодрящее напряжение мышц. То, что он любил. Сейчас он ждал своей очереди на следующий круг и рассеянно наблюдал за полигоном. Везде кипела жизнь. Слева, на открытом участке, Тодо с громогласным хохотом гонял Итадори, выкрикивая что-то про «тип женщин, достойных настоящего мужчины», и Юджи, уклоняясь от града ударов, орал в ответ: «Я УЖЕ ПОНЯЛ, ТОДО, Я ПОНЯЛ, ХВАТИТ ПОВТОРЯТЬ!». Это было почти комично, если бы не вполне реальная сила, с которой кулак Тодо вспарывал воздух. Чуть дальше Маки и Май стояли друг напротив друга в стойке. И воздух между ними звенел от напряжения, которое можно было резать ножом. Они ещё не двигались, но Юта видел, как напряжены плечи Маки, как побелели костяшки на рукояти оружия. Май что-то бросила — губы скривились в ядовитой усмешке, и Юта знал эту усмешку. Знал, что за ней последует. Маки не ответила, но её аура полыхнула так, что даже на расстоянии у Юты закололо кожу. Мимо пробежал Панда, преследуемый Инумаки, который с абсолютно невозмутимым лицом направлял на него рупор. «ПАДАЙ НИЦ!» — донеслось до Юты, и Панда, споткнувшись на ровном месте, кубарем покатился по земле, поднимая клубы пыли. — ТОГЕ! — взревел Панда. — ЭТО БЫЛО ПОДЛО! — Сёмга, — пожал плечами Инумаки, что в данном контексте, вероятно, означало «в бою все средства хороши». Юта улыбнулся краем губ. В Токийской школе была особая, сумасшедшая, но тёплая атмосфера. Семья. Он перевёл взгляд правее. И замер. У каменного барьера, что отделял основную площадку от полосы препятствий, стояли двое. Чуть в отдалении от общей суеты, словно в своём собственном пузыре. Она и Камо Норитоши. Наследник клана Камо возвышался над ней почти на голову — идеальная осанка, безупречно сидящая форма тёмно-синего цвета, ни одной лишней складки. Длинные чёрные волосы, собранные в низкий тугой хвост, блестели на солнце, отливая иссиня-чёрным. Его руки были сложены на груди — жест одновременно сдержанный и оценивающий. Он слушал. Внимательно. Слишком внимательно. А она... Она была в своей стихии. Её волосы — вишнёвые, растрёпанные после тренировки — выбились из небрежного хвоста и пружинисто подпрыгивали при каждом её движении. Она что-то увлечённо рассказывала, активно жестикулируя, и её пальцы рисовали в воздухе сложные, плавные узоры. Юта узнавал эту манеру: когда она увлекалась, она забывала обо всём. О том, как выглядит со стороны. О том, что её голос — звонкий, переливчатый, с лёгкой хрипотцой после долгой тренировки — разносится над полигоном, привлекая внимание. О том, что её форменная юбочка, и без того короткая, при каждом покачивании на пятках и каждом непроизвольном подпрыгивании взлетает вверх, на долю секунды оголяя бёдра — гладкие, тронутые лёгким загаром, — чуть выше, чем позволяли приличия. Камо это заметил. Юта видел, как взгляд наследника скользнул вниз — всего на мгновение, ровно на ту долю секунды, когда подол взметнулся особенно высоко. А затем Камо поднял глаза обратно к её лицу, и на его губах мелькнуло что-то — не улыбка, нет, скорее тень заинтересованности. Та самая тень, которую Юта слишком хорошо знал, потому что сам носил её на своём лице месяцами, пока набирался смелости. Внутри у Юты что-то сжалось. Ветер донёс обрывок её голоса: — ...а мой дед говорил, что имя — это судьба! Ну, знаешь, как в старой поговорке... Камо наклонил голову, выражая вежливый интерес. Она качнулась на пятках — юбочка снова подлетела, — и продолжила, её голос стал громче, увлечённее: — Вот смотри: Павловния — это же не просто дерево. Это символ. В древности считалось, что феникс прилетает только к Павловнии. Понимаешь? Это дерево, которое притягивает чудо. И дед был уверен, что имя, которое он для меня выбрал, будет работать как маяк. Что я сама стану... ну, знаешь, как живая картина. Картина Павловнии, которая притягивает чудо. Она рассмеялась — звонко, запрокинув голову, и её волосы рассыпались по плечам вишнёвым водопадом. Солнечный свет на мгновение поймал её профиль, высветив линию скулы, изгиб шеи, россыпь веснушек, проступивших за лето. — Довольно поэтично для старого мастера боевых искусств, — донёсся до Юты голос Камо. Низкий, ровный, с лёгким оттенком уважения. — Имя как картина... В этом есть определённая логика. Мой клан, например, придаёт огромное значение значениям имён. Моё собственное имя, Норитоши, переводится как «закон мудрости». — В его голосе проскользнула едва заметная самоирония. — Хотя, глядя на мои недавние тактические решения на тренировках, мудрости мне пока не хватает. Она снова засмеялась — на этот раз мягче, теплее, — и легонько, почти невесомо коснулась его предплечья кончиками пальцев. — Ой, да брось! Ты просто слишком строг к себе. Твоя техника с кровью на прошлом спарринге была очень даже мудрой! Юта смотрел на этот жест — касание, лёгкое, как пёрышко, — и чувствовал, как внутри разливается что-то холодное и тягучее. Она не всегда была тактильной. Не всегда трогала людей при разговоре — разве что иногда его или вечно невозмутимого Фушигуро. Это же ничего не значило? Просто её способ общения… Но почему сегодня это «ничего» ощущалось так, будто кто-то медленно проворачивает нож у него в животе? «Картина Павловнии». Юта знал это. Знал её имя. Она рассказывала ему про деда, про феникса, про маяк для чуда — в одну из их первых ночей, когда они просто лежали в его кровати и говорили до рассвета. Она тогда ещё сказала, зарывшись носом в его плечо: «Знаешь, кажется, маяк сработал. Потому что я нашла тебя». Это было их. Сокровенное. А теперь она рассказывала это Камо. Глупо. Это просто разговор. Просто вежливость. Просто программа обмена. Она не делала ничего плохого. Но Камо смотрел на неё так, как не смотрел ни на кого до этого. С этим сдержанным, но несомненным интересом. С этой тенью улыбки, которая для Норитоши была эквивалентна бурной овации. Юта сжал рукоять катаны. Сильнее. Ещё сильнее. — Оккоцу. Голос Мегуми раздался совсем рядом. Юта вздрогнул — он не заметил, как Фушигуро подошёл. Мегуми стоял в метре от него, держа в руках две бутылки с водой. Его тёмные глаза скользнули по лицу Юты, затем проследили за его взглядом — туда, к каменному барьеру, где всё ещё стояли она и Камо. Мегуми был наблюдательным. Слишком наблюдательным. Одна из причин, почему он был одним из лучших тактиков среди студентов. — Ты в порядке? — спросил он ровным, нейтральным тоном. — Выглядишь так, будто пытаешься задушить рукоять катаны. Юта опустил взгляд на свою левую руку. Костяшки побелели. Кожа натянулась так, что проступили сухожилия. На деревянной рукояти остались заметные вмятины от ногтей. Он разжал пальцы. — В полном порядке. Просто задумался. Мегуми помолчал. Потом протянул ему бутылку. — Вода. Охладись. Юта взял бутылку и машинально прижал её к запястью — туда, где кожа всё ещё горела после спарринга. Холод обжёг, отрезвляя. Не помогло. Мегуми сделал глоток из своей бутылки и, глядя куда-то в сторону, произнёс всё тем же ровным, ничего не выражающим тоном: — Камо вчера спрашивал о ней у Утахимэ. Какое имя, откуда родом, какая техника. Сказал, что она «крайне любопытная личность с необычным подходом к проклятой энергии». Бутылка в руке Юты хрустнула. Пластик смялся, и холодная вода потекла по пальцам, капая на пыльную землю тёмными пятнами. — Оккоцу. — Я в порядке, — голос Юты был ровным. Слишком ровным. Таким ровным, каким он становился только тогда, когда внутри всё шло трещинами. Мегуми ещё немного помолчал. Потом едва заметно вздохнул. — Как знаешь. Но если что... Итадори говорит, ты его друг... я тоже так считаю. Так что если захочешь поговорить — или, наоборот, не говорить, а просто пойти навешать кому-нибудь на тренировке, — я здесь. Юта не ответил. Только коротко кивнул, не отрывая взгляда от двух фигур у каменного барьера. Мегуми ушёл, растворившись в мареве полигона. А она всё ещё смеялась. И Камо всё ещё смотрел на неё.

***

Ужин прошёл как в тумане. Они сидели рядом, плечом к плечу, как обычно. Её левая рука периодически накрывала его пальцы, лежащие на столе — лёгкое, тёплое прикосновение, от которого раньше по его телу разливалось спокойствие. Сейчас оно ощущалось иначе. Горьковато-сладко. Как напоминание о том, что он может потерять. — ...а Камо, оказывается, вообще не заносчивый! — она с энтузиазмом накручивала удон на палочки, даже не замечая, что соус капает на скатерть. — Знаешь, он просто замкнутый. Когда я спросила его про их фамильную технику, он сначала отвечал односложно, а потом вдруг так оживился! Рассказывал про манипуляцию кровью — это, оказывается, не просто «контролировать кровь», это целая наука! Нужно учитывать группу крови, резус-фактор, давление, температуру... Представляешь, какой объём информации держать в голове во время боя? — Впечатляет, — сказал Юта. Он постарался, чтобы его голос звучал ровно. Кажется, получилось. — И он очень начитанный! — продолжала она, не замечая его тона. — Мы разговорились про старые тексты — я ему рассказала про деда, про теорию имён, а он в ответ начал цитировать какой-то древний трактат о связи имени и души... Ну, я половины не поняла, если честно, но было очень интересно! И он так внимательно слушал! Знаешь, бывают люди, которые просто ждут своей очереди заговорить, а он реально слушал. Задавал вопросы. Уточнял. Юта смотрел в свою тарелку. Удон остывал, но он не чувствовал голода. Она с энтузиазмом продолжала, и каждое слово падало ему в живот раскалённым угольком: — Мы, кажется, проболтали почти час после тренировки. Я даже не заметила, как время пролетело! Он такой... не знаю, как объяснить. С ним легко молчать. Понимаешь? Не нужно постоянно заполнять паузы. Просто стоишь, и тишина не давит. Это редкость. «С ним легко молчать». Юта вспомнил их собственные первые недели — как он краснел и запинался, не в силах подобрать слова. Как она заполняла паузы своей болтовнёй, спасая его от неловкости. Как он лежал без сна и думал: «Я недостаточно хорош для неё. Я даже поговорить нормально не могу». А Камо, значит, может. Она положила палочки и повернулась к нему. Её глаза сияли тем особенным светом, который появлялся, когда она была чем-то увлечена. — Юточка, ты меня вообще слушаешь? — Конечно, — он поднял взгляд и улыбнулся. Уголками губ, ровно настолько, чтобы улыбка выглядела настоящей. — Камо. Кровь. Трактаты. Легко молчать. Я слушаю. Она прищурилась. Её брови чуть сдвинулись — Юта знал этот взгляд. Она чувствовала. Всегда чувствовала, когда с ним что-то было не так. — Ты сегодня какой-то странный. Устал? — Немного. Спарринг с Фушигуро был... интенсивным. — Ох, — она тут же смягчилась и погладила его по руке. — Котёночек мой. Хочешь, после ужина пойдём сразу ко мне или к тебе? Я могу сделать массаж. Или просто полежим. Или... — Давай полежим, — сказал он быстрее, чем собирался. Почти перебил. — Просто полежим. У меня что-то голова болит. Это была ложь. У него ничего не болело — кроме того, что нельзя было потрогать пальцами. — Солнышко, — она погладила его по щеке. — Конечно. Пойдём ко мне, у меня как раз новое масло для массажа. Лавандовое. Говорят, помогает от головной боли. Конечно, у неё было новое масло. У неё всегда всё было — новые идеи, новые знакомства, новые планы. Она была как фейерверк — яркая, притягательная, разбрасывающая искры во все стороны. И люди тянулись к ней, как мотыльки к огню. Юта был одним из этих мотыльков. Просто он подлетел ближе всех. Пока что.

***

Они пошли к ней. В комнате царил привычный творческий беспорядок. Гирлянда-роса мерцала над изголовьем янтарным светом. На стуле висела её вчерашняя форма. На тумбочке стояла кружка с её любимым недопитым чабрецовым чаем. Ноутбук тихо гудел на кровати, показывая заставку какого-то фильма, который они начинали смотреть почти каждый вечер, но так никогда и не заканчивали. Запах — вишня, шоколад и что-то ещё, неуловимо её. Юта вошёл и остановился у порога, не решаясь пройти дальше, словно незваный гость. — Ну что ты застыл? — она уже плюхнулась на кровать и похлопала по покрывалу рядом с собой. — Иди сюда, мой хороший. Давай полечим твою головушку. Он подошёл. Сел на край кровати. Позволил ей забраться сзади и начать разминать его плечи — ловкие, тёплые пальцы прошлись по трапециевидным мышцам, нащупывая узлы напряжения. — Ого, — сказала она через минуту, — да ты просто каменный. Что случилось? Фушигуро тебя так измотал? — Да. Фушигуро. Она хмыкнула, явно не поверив, но не стала давить. Вместо этого наклонилась и поцеловала его в плечо, прямо поверх ткани футболки. — Ничего, сейчас всё исправим. Её пальцы продолжали работать. Лавандовое масло пахло терпко и успокаивающе. Юта закрыл глаза. И увидел Камо. Увидел, как тот смотрит на неё. Как она касается его предплечья. Как смеётся его словам. Внутри что-то щёлкнуло. Он открыл глаза, развернулся — резко, одним движением, — и прежде чем она успела что-то сказать, поймал её губы своими. Поцелуй вышел совсем не таким, как обычно. Обычно Юта целовал её нежно, почти робко, словно спрашивал разрешения каждым движением губ. Даже спустя месяцы он всё ещё иногда колебался, прежде чем углубить поцелуй, всё ещё ждал какого-то незримого сигнала. Она всегда первой запускала пальцы в его волосы, первой приоткрывала губы, первой притягивала его ближе. Он отзывался — жадно, искренне, но ведомо. Сейчас всё было иначе. Он целовал её с голодом, граничащим с отчаянием. Его язык протолкнулся в её рот без обычной робкой осторожности — глубоко, властно, заполняя её всю. Руки сжали талию с такой силой, что на коже наверняка останутся следы, и он притянул её к себе, усаживая на свои бёдра одним резким движением. — М-м-м, Юта... — попыталась она выдохнуть в перерыве между поцелуями, но он не дал. Его рот уже скользнул ниже — к шее. Туда, где под кожей бился пульс. Юта прижался губами к этому месту и замер на секунду, чувствуя, как бьётся её сердце — часто, взволнованно, но не испуганно. Никогда не испуганно с ним. Она не боялась его. Никогда не боялась. Даже сейчас, когда он сам не узнавал себя, когда внутри кипело что-то дикое и незнакомое, она не дрожала, не напрягалась, не отстранялась. Она просто запустила пальцы в его волосы, как делала всегда, и её дыхание — всё такое же ровное, доверчивое — согревало его висок. Это доверие, абсолютное и безусловное, на секунду отрезвило его. Но только на секунду. Потому что перед глазами снова вспыхнула картинка: её пальцы на предплечье Камо. Её смех. Её запрокинутая голова. И он прикусил кожу. Сильно. Достаточно, чтобы она ахнула, но не отдёрнулась. — Юта! — в её голосе мешались удивление и смех. — Ты что... Он не ответил. Втянул кожу ртом — властно, с нажимом, чувствуя, как под его губами и языком лопаются крошечные капилляры, оставляя горячий, пунцовый след. Засос. Первый. У основания шеи, там, где её кожа была особенно нежной, а пульс бился близко-близко к поверхности. Она хихикнула и попыталась отстраниться, чтобы заглянуть ему в лицо, но он уже переместился ниже. Его губы скользнули по её ключице — сначала левой, потом правой, оставляя влажную дорожку. Он стянул её футболку через голову одним нетерпеливым движением и отбросил в сторону. Теперь она сидела перед ним в одном белье — простом, хлопковом, домашнем. И в янтарном свете гирлянды её кожа казалась золотистой, тёплой, светящейся изнутри. Юта на секунду замер, глядя на неё. На плечи, которые он столько раз целовал. На грудь, вздымающуюся в такт её дыханию. На родинку под левой ключицей — ту самую, которую он находил губами даже в полной темноте. — Юта, — она улыбнулась, всё ещё не понимая, — что на тебя нашло? — Просто хочу тебя, — ответил он, и его голос прозвучал ниже, глубже, чем обычно. Почти чужим. — Можно? — Всегда можно, дурилка. Ты же знаешь. Он не дал ей договорить. Наклонился и прикусил её плечо — то самое место, где мышца переходит в шею. Укус был сильным, но контролируемым — ровно на грани боли и удовольствия. Она охнула и вцепилась пальцами в его плечи, но не оттолкнула. Наоборот — притянула ближе. — Одичал... — выдохнула она со смешком, который перешёл в прерывистый вдох, когда его язык прошёлся по месту укуса, зализывая, успокаивая, а затем — новый укус, чуть ниже. — Моя, — прошептал он в её кожу. Так тихо, что она могла не услышать. Но она услышала. — Что? — Ничего. Он опрокинул её на спину, нависая сверху. Его бёдра раздвинули её ноги, и он прижался к ней так плотно, что она почувствовала — сквозь ткань его брюк и сквозь свои шортики — насколько сильно он возбуждён. Твёрдый. Горячий. Пульсирующий. — Ого... — она удивлённо моргнула, и в её глазах мелькнуло то самое выражение, которое он так любил: смесь удивления, предвкушения и лёгкого, дразнящего вызова. — А ты, оказывается, уже... Он не дал ей закончить. Поцеловал снова — глубоко, жадно, заставляя её замолчать. Его руки скользнули вниз, стаскивая с неё шортики вместе с трусиками — одно движение, резкое, нетерпеливое. Ткань скользнула по её бёдрам и упала на пол. Теперь она лежала под ним обнажённая, раскрасневшаяся, тяжело дышащая, и её глаза — широко раскрытые, горящие — были устремлены на него. — Юта... — прошептала она, и это было не «остановись». Это было «продолжай». Он сел на колени между её разведённых бёдер. Расстегнул ширинку брюк, стащил боксеры — быстрее, чем когда-либо в жизни. Его член вырвался на свободу, и она увидела, насколько он возбуждён: головка покраснела, налилась, стала почти бордовой, блестящая от выступившей смазки. Вена на нижней стороне ствола пульсировала в такт сердцу. Юта обхватил его правой рукой у основания, сделал несколько медленных, ленивых движений вверх-вниз, глядя ей прямо в глаза, и она облизнула губы — инстинктивно, невольно. Он наклонился ниже, не переставая медленно ласкать себя перед ней. Его свободная рука легла ей на грудь, сжала, и большой палец обвёл сосок — сначала по кругу, потом с лёгким нажимом, заставляя его сморщиться и затвердеть. Она выгнулась навстречу, и с её губ сорвался тихий, горловой звук — не стон даже, а выдох, полный желания. — Скажи, что ты хочешь меня, — его голос был низким, почти хриплым. — Я хочу тебя, — она подалась бёдрами вверх, ища контакта. — Юта, пожалуйста... Он не заставил её ждать. Нет, не сегодня. Сегодня у него не было терпения на долгие прелюдии. Он приставил головку к её входу. Она была влажной — не мокрой, как обычно после долгих ласок, но достаточно готовой, чтобы принять его. Юта на секунду замер, встречая её взгляд. В её глазах плясали бесенята, но под ними — глубокая, спокойная уверенность. Она доверяла ему. Всегда доверяла. И он толкнулся внутрь. Одним плавным, долгим, непрерывным движением. Не рывком — но и без обычных пауз, без «тебе не больно?», без «может, медленнее?». Он просто вошёл в неё до конца, до самого основания, чувствуя, как её жаркие, влажные, тугие стенки обхватывают его, пульсируют вокруг него, принимают его. Она вскрикнула — не от боли, а от неожиданной, ошеломляющей наполненности. Её пальцы вцепились в его плечи, ногти прочертили алые дорожки по коже. — О боже... Юта... — Смотри на меня, — сказал он. И она смотрела. Он начал двигаться. Не так, как обычно — не медленно, не нежно. Он задал ритм с самого начала: глубокие, размеренные, мощные толчки, от которых её тело подбрасывало на покрывале. Каждый раз, когда он входил до конца, её бёдра встречали его встречным движением, притираясь ближе, плотнее, глубже. Влажные, шлепающие звуки заполнили комнату, смешиваясь с её прерывистым дыханием и его низкими, гортанными стонами. Он наклонился и снова припал губами к её шее. Укус. Ещё один. Теперь с другой стороны. Он чувствовал, как под его зубами пульсирует её кровь — горячая, быстрая, живая. Она была здесь. С ним. Под ним. Её руки обвивали его шею, её ноги сжимали его бёдра, её тело принимало его с каждым толчком всё глубже, всё жаднее. — Ты моя, — прошептал он ей в ухо, и голос сорвался. — Скажи это. Она на секунду замерла, поймав его взгляд. В её глазах промелькнуло понимание — неполное, но достаточное, чтобы смягчить её черты. — Я твоя, — ответила она и всхлипнула от нового, особенно глубокого толчка. — Юта... всегда... твоя... Он перевернул их, не выходя из неё, — одно плавное, сильное движение, и теперь она сидела сверху, а он лежал на спине, глядя на неё снизу вверх. Она на секунду замерла, привыкая к новой глубине, а затем начала двигаться сама. О, как она двигалась. Её бёдра вращались, скользили, насаживались на него в ритме, который был одновременно и нежным, и беспощадным. Она откинула голову назад, волосы рассыпались по спине, и Юта видел её всю — раскрасневшуюся, блестящую от пота, с приоткрытыми губами и полузакрытыми глазами. Её ладони упирались в его живот, и мышцы под её пальцами напрягались с каждым толчком. Он протянул руку и коснулся её щеки — нежно, контрастируя с той дикостью, с которой он брал её минуту назад. — Ты такая красивая... — выдохнул он. — Я не могу... без тебя... Она накрыла его ладонь своей и поцеловала центр его ладони — мокро, горячо, с той нежностью, которая всегда разбивала ему сердце. — Я здесь, — прошептала она. — Я с тобой. Я твоя. И она ускорилась. Теперь она скакала на нём — сильно, глубоко, с каждым движением принимая его целиком и полностью. Юта чувствовал, как давление в низу живота нарастает, как напрягаются мышцы таза, как поджимаются яички. Её имя срывалось с его губ снова и снова — как молитва, как заклинание, как единственное, что держало его в этом мире. — Я сейчас... — предупредил он сдавленно. Она наклонилась и прошептала ему в губы: — Я тоже. Давай. Вместе. И этого хватило. Юта почувствовал, как её внутренние мышцы сжались вокруг него — раз, другой, третий, — и это стало последней каплей. Его тело выгнулось дугой, с губ сорвался низкий, гортанный стон, полный отчаянного, почти мучительного облегчения, и он кончил — сильно, пульсируя внутри неё, заполняя её до конца, чувствуя, как её оргазм накрывает его одновременно с его собственным. Она рухнула на него, обессиленная, дрожащая, и уткнулась лицом в изгиб его шеи. Несколько минут они просто лежали, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Юта чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, как пот стекает по вискам, как её пальцы лениво гладят его плечи — там, где она оставила царапины. Он повернул голову и поцеловал её в висок. — Прости, — прошептал он. — Я был... слишком... — Заткнись, — пробормотала она ему в шею. — Это было потрясающе. Но, — она подняла голову и посмотрела на него, — ты расскажешь мне, что с тобой. Не сейчас. Утром. Но расскажешь. Договорились? Юта сглотнул и кивнул. Они лежали в тишине. За окном уже совсем стемнело, и комната освещалась только всё той же гирляндой-росой, отбрасывающей на стены длинные, причудливые тени. Её голова покоилась на его плече, и её дыхание было ровным и глубоким — но Юта знал, что она не спит. Слишком поверхностным было её дыхание. Слишком настороженным. — Ты не спишь, — сказал он тихо. — Не сплю. Жду. — Чего? — Когда ты перестанешь делать вид, что всё в порядке, и скажешь мне правду. Тишина. Долгая, вязкая, как мёд. Юта смотрел в потолок и чувствовал, как внутри что-то давит — то самое, что он носил в себе последние два дня. То самое, что душило его, когда он видел её с Камо, когда слышал её смех, когда думал о том, что однажды она может понять... — Это из-за Камо, — сказал он наконец. Не спросил. Констатировал. Она не стала отрицать. — Да. Я видела, как ты на него смотрел. И я видела, как ты смотрел на меня, когда я о нём говорила. — Она приподнялась на локте и заглянула ему в лицо. — Юта, ты ревновал? Он закрыл глаза. — Да. Она молчала, давая ему пространство. Ждала. — Я знаю, что это глупо, — заговорил он через минуту. Голос звучал ровно, но под этим ровным слоем была трещина, готовая разойтись в любой момент. — Я знаю, что ты не давала поводов. Я знаю, что ты просто... общалась. Что это ты. Всегда такая — яркая, открытая, притягательная. Ты как... как свет. Как пламя. И люди тянутся к тебе. Это естественно. Он перевёл дыхание. — Но когда я увидел, как он смотрит на тебя... как ты смеёшься с ним... как ты касаешься его руки... — Его голос дрогнул. — Я просто представил. На секунду. Что однажды ты посмотришь на кого-то другого и поймёшь, что он... лучше. Что с ним легче. Что он не ходит с клеймом «монстр, одержимый проклятием». Что у него нормальное прошлое, нормальная семья, нормальное наследство, и он не просыпается по ночам в холодном поту от того, что ему приснилось, как он снова убивает людей своей любовью... Он не заметил, как начал говорить быстрее, громче, сбивчивее. Слова, которые он носил в себе годами — нет, всю жизнь, — полились наружу, как вода прорывает дамбу. — ...и я подумал: а что я могу ей дать? Кроме этих вот рук, которые прокляты? Кроме силы, которую я сам до конца не контролирую? Кроме вечного страха, что однажды я могу снова причинить боль тому, кого люблю? Я даже комплимент нормально сделать не могу — краснею, запинаюсь, стираю сообщения по сто раз. А он... он цитирует какие-то трактаты. Он говорит о мудрости. Он умеет молчать с ней так, что ей комфортно. А я... я просто... Он замолчал. Запнулся. Потому что на глазах у него выступили слёзы, которых он не ожидал, не планировал, не хотел. — Я просто люблю тебя, — закончил он почти шёпотом. — И мне страшно. Каждый день страшно. Что этого недостаточно. В комнате повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как тикают часы на её тумбочке. А потом она села. Медленно, плавно. Перекинула ногу через его бёдра и села сверху — не для близости, нет. Просто чтобы быть выше, чтобы он смотрел на неё. Её глаза — огромные, блестящие в полутьме — смотрели на него с выражением, от которого у него перехватило дыхание. Нежность. Глубокая, всепоглощающая нежность, смешанная с чем-то похожим на боль. — Юта Оккоцу, — сказала она. Её голос звучал мягко, но в нём прорезалась та самая властная, уверенная интонация, которую она использовала только с ним. — Ты самый глупый, самый ревнивый, самый прекрасный хороший мальчик на свете. И сейчас ты будешь слушать меня. Внимательно. Потому что я скажу это один раз, и ты запомнишь. Понял? Он моргнул и слабо кивнул. — Я выбрала тебя, — сказала она. — Не Камо. Не кого-то другого. Тебя. Я выбрала тебя в тот момент, когда ты впервые посмотрел на меня — помнишь, когда ты чуть не выронил катану от неожиданности? Ты тогда покраснел до кончиков ушей и извинялся десять минут без остановки. И я подумала: «Боже, какой же он милый. Какой настоящий». Я выбрала тебя, когда ты впервые взял меня за руку — и твоя ладонь дрожала, а пульс бился так, что я чувствовала его через кожу. Я выбрала тебя, когда ты впервые остался у меня на ночь и просыпался каждые два часа, чтобы проверить, не холодно ли мне и не нужен ли мне стакан воды. Я выбрала тебя. Не с кем-то. Не за что-то. Просто тебя. Она наклонилась ближе, её пальцы легли на его подбородок, мягко, но настойчиво приподнимая его лицо. Тот самый жест. Тот самый властный, нежный жест, от которого у него всегда подкашивались колени. — Я выбрала тебя, потому что ты — это ты. Твоя сила. Твоя нежность. Твоя забота. Твои страхи. Твои кошмары. Твои руки. Твоё прошлое. Всё. Я хочу это всё. Не половину. Не «хорошие» части. Всё. И я никому тебя не отдам. И никому не позволю забрать меня у тебя. Потому что ты мой. Она наклонилась ещё ниже и поцеловала его в лоб — долго, нежно, задержав губы на секунду дольше необходимого. — А теперь скажи, — прошептала она. — Скажи, чей ты хороший мальчик. Юта всхлипнул. Собственно, это был даже не всхлип — просто судорожный, рваный выдох, в котором смешались облегчение, любовь, стыд, благодарность. По его щеке скатилась слеза. — Я твой хороший мальчик, — прошептал он. — Громче. И смотри мне в глаза. Он поднял на неё взгляд — мокрый, красный, разбитый, но светящийся изнутри. — Я твой хороший мальчик, — повторил он. — Мой, — подтвердила она. — Мой. Всегда был. Всегда будешь. И ни одна Павловния в мире не притянет чудо сильнее, чем ты. Она поцеловала его — в этот раз в губы. Мягко, нежно, как умела только она. Без требовательности, без спешки. Просто чтобы дать ему почувствовать: он в безопасности. Он нужен. Он любим. Юта обнял её обеими руками и прижал к себе так крепко, будто боялся, что она растворится, если он отпустит. — Я люблю тебя, — прошептал он в её волосы. — Прости меня. — Не за что прощать, — она погладила его по голове. — Все имеют право ревновать. Особенно ты. Учитывая, сколько желающих на меня положили глаз. — Она хихикнула. — Ты бы видел лицо Тодо, когда я в первый раз пришла на тренировку. Юта издал звук — что-то среднее между смехом и всхлипом. — Но если ты ещё раз будешь носить это в себе и молчать — я обижусь, — добавила она строго. — Обещаешь говорить мне? Даже если это глупо? Даже если это «мне не понравилось, как он на тебя смотрел»? — Обещаю, — сказал Юта. И впервые за два дня его голос прозвучал твёрдо.

***

Следующее утро началось с того, что она стояла перед зеркалом в комнате — босиком, в его футболке, которая была ей велика на два размера и постоянно сползала с плеча, — и с выражением крайней задумчивости разглядывала своё отражение. — Юта. Он сонно заворочался в кровати. — М-м-м? — Иди сюда. Он поднялся, пригладил волосы, подошёл к ней со спины и обнял за талию, уткнувшись носом в её макушку. А потом поднял глаза и посмотрел в зеркало. И замер. На её шее, плечах и ключицах расцвели метки. Пять. Пять отчётливых, ярких, багрово-фиолетовых засосов, разной формы и разного размера, но все — несомненно, кричаще заметные. Один у основания шеи, почти у самого горла. Второй — на изгибе плеча, там, где начинается ключица. Третий — чуть ниже уха, маленький, но контрастный на фоне бледной кожи. Четвёртый и пятый — симметрично, с двух сторон, над самым вырезом футболки. Плюс алые дорожки от её собственных ногтей на его плечах, видимые в зеркале позади неё. — Я похожа на жертву вампира, — сообщила она, но уголки губ предательски подрагивали в улыбке. — Я... — Юта сглотнул. — Их правда пять. — Пять, — подтвердила она. — Я посчитала. Дважды. И это только те, что на виду. — Я могу объяснить... — Да неужели? — она развернулась в его руках и скрестила руки на груди, но её глаза смеялись. — Ну давай, объясняй. Я вся внимание. Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Я... ревновал? — Я знаю, дурилка Оккоцу. Мы это уже выяснили ночью. Вопрос в другом: что мне теперь делать? Через час тренировка. Учитель Годжо увидит — и будет комментировать. Неделю. Месяц. Учитель Годжо будет комментировать это ВСЮ НАШУ ЖИЗНЬ. Юта помолчал. Потом сказал: — У меня есть шарфик. Голубой. Подойдёт к форме. Могу принести. — Шарфик? Летом? В тридцатиградусную жару? — ...Тогда скажу учителю Годжо, что ты спасала котёнка, и он тебя поцарапал. Очень агрессивный котёнок. С пятью лапами. Она посмотрела на него долгим, многозначительным взглядом. Потом вздохнула — театрально, но с теплотой, — и покачала головой. — У тебя паранойя с паролями на папках в галерее, где ты хранишь мои нюдсы, ты ставишь засосы как печать на важном документе, а теперь ещё и врёшь учителю Годжо про агрессивных многолапых котят. Ну и доставшийся же мне мальчик… — Хороший мальчик? — уточнил Юта, и в его голосе проскользнула та самая интонация — нежная, уязвимая, ждущая подтверждения. Она потянулась вверх и поцеловала его в подбородок. Задержала губы на секунду дольше, чем требовалось. — Самый хороший. И в этот самый момент в дверь постучали. Стук был бодрым, ритмичным и до отвращения жизнерадостным. Таким, каким стучат только люди, которые точно знают, что ты не хочешь их видеть в данный конкретный момент. — Оккоцу-у-у! — голос Годжо Сатору звучал так, словно он только что выпил тройной эспрессо и пробежал марафон. — Ты не видел мою драгоценную студентку? Она пропустила разминку! Где-то на десять минут опаздывает! А знаешь, кто о ней уже спрашивал? Юта и она переглянулись в зеркале. В его глазах отразился ужас. В её — смирение, смешанное с весельем. — Камо из Киото, — продолжил Годжо за дверью тем же возмутительно-бодрым тоном, — проявил небывалый интерес к её расписанию! Спрашивал, будет ли она сегодня на совместной лекции! Стоял с таким лицом, знаешь, будто репетировал вопрос: «Не желаете ли обсудить свойства проклятой энергии за чашечкой чая?» — Годжо сделал драматическую паузу. — А ещё он упомянул, что вчера вы очень мило беседовали о значении имён. Павловния, кажется? Очень поэтично. Он был весьма впечатлён. Весьма, Юта. Я бы сказал — подозрительно впечатлён. Юта закрыл глаза. Где-то на задворках сознания промелькнула мысль: «Катана в комнате. Можно сбежать через окно. Позорно, но эффективно». — Шарфик, — одними губами прошептал он. — Шарфик, — одними губами ответила она. Годжо за дверью, судя по звуку, уже прислонился к косяку в позе «мне некуда спешить, я буду стоять здесь весь день». — Кстати! — продолжил он, и в его голосе послышался тот самый оттенок, который предвещал катастрофу. — Я тут подумал: может, мне стоит организовать совместную тренировку на выносливость? Ты, она, Камо, несколько часов интенсивного спарринга, много физического контакта... — пауза, полная злорадного удовольствия. — Что скажешь, Оккоцу? Или у тебя есть другие предложения по программе обмена? — Я... — начал Юта. — А, и ещё! — перебил Годжо. — Если вы оба сейчас выйдете в течение тридцати секунд, я, так и быть, не буду комментировать шарфик в тридцатиградусную жару. Который, я полагаю, вам сейчас очень пригодится. Повисла пауза. — Один, — начал Годжо отсчёт. — Два... — Я открою, — сказала она и направилась к двери. — Подожди, — Юта метнулся к шкафу, выхватил голубой шарфик и набросил ей на плечи, в три движения заматывая так, чтобы скрыть все пять засосов. — Всё. Теперь открывай. — ...Восемнадцать, девятнадцать... Она распахнула дверь. Годжо стоял в коридоре, прислонившись плечом к стене, с телефоном в поднятой руке и широчайшей улыбкой до ушей. Его солнечные очки сползли на кончик носа, открывая сияющие голубые глаза, в которых плясало абсолютное, ничем не замутнённое торжество. — Двадцать! — объявил он. — О, вы посмотрите, кто вышел! В пижаме и… в шарфике! В такую-то жару! — Он сделал вид, что вытирает невидимую слезу. — Мои ученики так трогательно заботятся о тепловом комфорте. Я сейчас расплачусь. — Годжо-сенсей, — начал Юта, выходя следом. — Оккоцу, — Годжо опустил телефон и посмотрел на него поверх очков. — У тебя на плече царапины. И на спине, кажется, тоже. Котёнка спасал? Юта молчал. — Агрессивного котёнка, я полагаю? Юта продолжал молчать. Она за его спиной тихо фыркнула, пытаясь сдержать смех, но получалось плохо. — Ладно-ладно, — Годжо поднял руки в примирительном жесте, но его улыбка стала ещё шире, если такое вообще было возможно. — Я не буду вас мучить. По крайней мере, прямо сейчас. Но! — он поднял указательный палец. — Камо ждёт вас на полигоне. И он выглядит очень решительно. Так что советую поторопиться. Он развернулся и зашагал по коридору, насвистывая какую-то до отвращения весёлую мелодию. Юта вздохнул. Глубоко, страдальчески, но в уголках его губ уже пряталась улыбка. — Ты всё ещё хочешь меня убить за метки? — спросил он, когда они вышли на улицу. Утреннее солнце припекало, и шарфик на её шее выглядел действительно нелепо. — Нет, — она привстала на цыпочки и чмокнула его в щёку. — Ты мой хороший мальчик, и я тебя люблю. Просто купи мне летний шарфик. Или придумай оправдание получше котёнка. — Я подумаю над этим, — пообещал Юта. И они направились к полигону, где их уже ждал Камо Норитоши — с идеальной осанкой, сдержанным лицом и, как подозревал Юта, с одним-единственным вопросом, на который он сегодня получит очень, очень чёткий ответ.