Белый шиповник
23 часа и 47 минут назад
Она, Зоя Михайловна Чернышева, двадцати восьми лет от роду, была, конечно, уже женщиной в возрасте. Не девица на выданье — стоило бы и помнить это. Однако, в дополнение к возрасту, у нее было шестеро детей, любимый муж, необходимый набор помощниц по хозяйству, гимназия, учредительницей и начальницей которой она являлась, доля в мануфактуре, приют для сирот… А еще была незаживающая рана в виде трагически погибшего мужа, которая время от времени обострялась. Впрочем, Зоя старалась не обращать на нее внимания и, в целом, вполне неплохо жила.
«Мужичков, которые будут колоть дрова» ей нанимать не приходилось. Кто занимался этим вопросом, Зоя не знала: может быть, муж, может быть, кухарка кого-то искала. А, может быть, не кухарка — какая разница? Однако когда в их доме появился он, сердце Зои не выдержало.
Васька не был красавцем — таким, что сердце сжимается только от одного взгляда, был вежлив ровно настолько, сколько требовали от него правила приличия, однако история, не то, чтобы скрываемая, но не афишируемая направо и налево, говорила куда красноречивее любых слов.
Из деревни. Отец разбился, упав с лошади. У матери дом полон детей — мал мала меньше. Старший брат уехал на заработки в столицу, а сейчас в крепости. За политику — детали Васька то ли не знал, то ли не говорил.
Старшая сестра успела выйти замуж. Умерла вместе с ребенком при родах — о враче никто даже и не подумал, да и смог бы он помочь там, где йод был невиданной диковинкой? Как шептали злые языки, только приданое улетело на ветер. Впрочем, какое приданое? Пара подушек, перина и полотенца — экая невидаль!
Две следующих сестры одна за одной уехали в город. Одна на фабрику, вторая «в люди». Сбежала на фабрику вскоре — хозяин начал приставать, а потом, когда она отказалась, обвинил негодницу в краже столового серебра. Серебро нашли в вещах, негодницу выгнали на улицу, не заплатив ни копейки. А буквально через полгода обе уехали в ссылку за агитацию.
Мать до последнего не хотела отпускать Ваську со двора — мало того, что самый старший сын, так еще и единственный из повзрослевших парней. Кто скажет наверняка, что малые доживут до его возраста? Вон, соседский Петька утонул в речке — понесло же его купаться ночью, не иначе, как русалки забрали, а Ваньку, жившего за три двора, в лесу разодрали волки, когда он пошел по ягоды, чтобы хоть как-то найти себе да родным прокорм. Но Васька был непреклоннен: он не только заработает много денег, но и отомстит за поруганную честь сестры.
Она, Зоя, защищала его в суде из жалости — денег, разумеется, у Васьки не было. Приговорили к штрафу за обиду действием, заменили розгами, а потом Зоя сказала, что приходящий человек для мелких работ им всегда пригодится. Александр Васильевич, наслышанный о том, как некоторые дети таскают домой бездомных котят или щенков, отреагировал примерно так же: странный поступок, но что поделать.
Он схватывал все на лету. Зоя учила Ваську читать и писать, возилась с ним, будто с малым ребенком, хотя, если говорить откровенно, ни с одним из своих детей Зоя не проводила столько времени. А Васька дарил ей цветы, сорванные неподалеку: ромашки, васильки, черемуху, сирень. Однажды подарил ветку белого шиповника.
Некоторые шептались, что «адвокатесса Геллер» завела себе любовника и поселила в доме собственного мужа. Зоя не обращала внимания на эти слухи, тем более, что когда Александр Васильевич был в доме, все внимание Зои, как примерной жены, было вполне искренне направлено в его сторону. А что судачат другие… Да многие были уверены в том, что Зоя побывала в постели половины жандармерии, почему бы не завести себе новую интрижку?
Они сидели в одной из комнат, болтали. Зоя положила голову на плечо Васьки, со вздохом сказала:
— Ни я, ни Владимир Герхардович не смогли достичь Нечаевского идеала. Владимир Герхардович еще более-менее походил на человека обреченного, которому не суждено иметь семью и детей, а я… А я, Васька, слабачка, которая не вынесет разлуки с детьми. И которая перед выбором: либо дети, либо счастье народа, выберет детей…
Васька приобнял Зою. Поцеловал в макушку, попытался поцеловать в щеку.
— Василий Михеевич, имейте совесть, — произнесла Зоя. — Вы как с замужней женщиной смеете обращаться?
— Простите, Зоя Михайловна, — ответил Васька, садясь на пристойное расстояние.
Александр Васильевич, услышав обрывок фразы и увидев, что Васька сидит на разумном расстоянии, окончательно успокоился и даже мысленно поругал себя за то, что настолько посмел не доверять жене.
— Милая Зоя Михайловна, я буду помнить вас всю жизнь, — произнес Васька. — Всю свою короткую жизнь…
— Василий, — начала Зоя. — Васька… Я же тебе самое главное не рассказала. Я не сказала, что должно произойти между гибелью царя и тем моментом, когда ты станешь президентом! И я не знаю этого!
— А на этот вопрос я должен сам узнать ответ, — ответил Васька.
Ближе к весне Васька пропал. Зоя попереживала, а потом, вспоминая, что сейчас самое время ехать в деревню и помогать матери, успокоила себя тем, что Васька поехал туда, где он нужнее.
А еще через несколько недель к Зоя пришла жандармерия.
— Преступник постоянно повторял в горячке: «Зоя Михайловна, я никогда вас не забуду» и «Зоя Михайловна, я буду всю жизнь благодарен вам за советы», — произнес жандарм. — И подорвался он, когда пытался изготовить бомбу.
— Сказать вам при муже? — спросила Зоя, которую пришел поддержать Александр Васильевич. — Я изменила мужу с ним. Я была его первой женщиной и, разумеется, он такое никогда не забудет.
— «Если жена тебе изменила, то радуйся, что она изменила тебе, а не отечеству»? Так предлагаете рассуждать? — жандарм опешил от подобного высказывания. — А что же за советы тогда вы ему давали, за которые он вам будет всю жизнь благодарен?
— При муже? — Зоя все так же говорила, ни капли не краснея. — Разверни беременную жену на четвереньки и вы сможете быть близки даже незадолго до рождения младенца. Ни в одном церковном документе нет слов о том, что близость в противоестественные отверстия грешна, а меру дозволенного в постели супруги определяют сами, как и сказал апостол Павел. «Успеть вынуть» можно не успеть, американская мануфактура, конечно, стоит денег, но куда надежнее. Как такие советы можно забыть?
— Александр Васильевич, не желаете ли сделать заявление, чтобы вашу супругу осудили за прелюбодеяние? — произнес жандарм.
— Доказывать замучитесь — свидетелей-то нет, — ответил Александр Васильевич.
Возвращаясь обратно, Александр Васильевич несколько нервно сказал супруге:
— А вы помните, что, согласно Своду законов, у меня есть право вас побить, не допуская жестокости? Вот не боитесь, что я побью вас, не допуская жестокости? И сегодня, и завтра, и каждый день, пока вы шелковой не станете? Не допуская увечий, разумеется, не допуская ран.
Зоя несколько испугалась от таких слов, прекрасно понимая, что даже если супруг и поднимет на нее руку, пусть даже единожды, даже Ася с Севастьяном, не говоря уже о родителях, могут не встать на ее сторону, обвинив в безнравственности и посочувствовав супругу.
Когда они вышли на улицу, Зоя произнесла:
— А вы бессовестный наглец, Александр Васильевич.
— Не наглее вас, Зоя Михайловна, — ответил мужчина. — А вот пустить сплетенку, что я вас побил, стоит. Да и вам бы завтра не скакать, будто козе — подыграйте мне. Филатов слышал, что я вам говорил, да и не только Филатов, думаю.
— Я подумаю на эту тему, — сказала Зоя, радуясь, что супруг оказался человеком вменяемым.
Прошли несколько шагов. Зоя, остановившись, спросила:
— А что с Василием-то?
— Погиб, — ответил Александр Васильевич. — Промучился несколько часов и отдал Богу душу. Так что эта смерть в некоторым смысле и на вашей совести, Зоя Михайловна.
— Я ему не раз и не два говорила об осторожности, — вздохнула Зоя. — Не помогло…
— Впрочем, как и вам об этом тоже не раз и не два говорили, — произнес Александр Васильевич.
Зоя пришла домой. Взгрустнула, села за стол в кабинете. Убрала в папку набросок того самого белого шиповника, который ей запомнился ярче всех цветов. Встала на колени, произнесла:
— Упокой, Господи, душу раба твоего Василия, вечная ему память…
После чего достала сто рублей из шкатулки и положила в сумочку — надо будет на днях отправить в деревню матери, которая только по вине проклятой царской власти лишилась еще одного сына…
