Отчаянных и погибших

В буфете, в переговорке, в кабинете Рогозиной они саркастически улыбались друг другу, кривили губы, не удостаивая предложение комментарием. В морге Галина Николаевна и Валя, может быть, обсуждали что-то, закрыв двери. В гараже по вечерам задержались Власова и Круглов. Оксана ходила задумчивая. Мысленно Иван вздыхал над ними всеми, даже над Галиной Николаевной, — ещё эксперты! — но спустя пару дней не выдержал и пошёл к КПЗ. Не было охраны, горел свет. Отпустить охранников мог только кто-то из ФЭС, а значит… Он едва успел вжаться в стену, когда мимо промчалась Рита. Щёлкнули решётки, скрипнул замок. Свет погас. Тихонов поёжился и решил: может, завтра. Назавтра возле КПЗ обнаружилась Оксана — такая же рассеянная, как Власова накануне. На следующий день там был Андрей, потом Сергей, Николай Петрович… Заметив его, захотелось фыркнуть: вы-то куда! А потом он увидел Галину Николаевну. Увидел, как она спускается к камере, как стоит у решётки, глядя на подозреваемого. На следующее утро его должны были увезти, дело забирали, Тихонов только теперь сообразил, ради чего Рогозина так тянула. Хотела дать возможность всем, кто хотел… Антонова, видимо, отказалась. И вот остался последний вечер. — Вань? Он вышел из тени — от полковника бесполезно прятаться. — Ты пойдёшь? — без обиняков спросила она. — Я не знаю. Он правда не знал: так и не смог сложить мнение. Скепсис боролся с кисловатым ощущением чуда, холодело под ложечкой, ментолом обжигало в крестце. Нехорошее, кружащее ощущение. Чудес не бывает, он-то знают. Они здесь все знают. Но почему тогда… — Почему все остальные ходили? — Не все. Значит, Валя действительно не пошла. Хоть кто-то. Но, оказывается, Галина Николаевна имела в виду другое. — Мы с тобой. Быстрая улыбка, вопрос в глазах. — А вы… хотите? — Хочу, — ответила полковник, и он подумал, что, вероятно, она решила это ещё в первую ночь, просто ждала. — Но уступлю тебе. Если захочешь. — А что бы вы попросили? — Тихонов откусил заусенец, отвернулся. — Простите. Слишком личный вопрос, да? — Да нормальный вопрос, — рассеянно ответила она. — Только всё слишком сложное. Я не думаю, что он сможет исполнить. Поэтому давай. Иди. — Нет. Пожалуйста. Давайте лучше вы попробуете. — Тихонов. Иди, я сказала. — Галина Николаевна… Вы даже не знаете, что я попрошу у него… — голос сам скатился до шёпота. — Вам не понравится… может быть… — Иди. — Рогозина повернула ключ и втолкнула его внутрь. Лязгнула дверь. Тихонов остался со стариком один на один.

***

Она вздрагивает, сидя на скамейке, на её плече лежит кисточка сирени, в волосах — сухие листья: сильный ветер, все прохожие с листьями в волосах. Он сам, наверное, тоже: бежит к скамейке, механически ероша волосы, и с них правда что-то летит. — Галина Ни… Га… Что случилось? Она не знает его, называть по имени — рискованно, по имени-отчеству — тем более. Соглашаясь на это, Иван думал, язык не повернётся назвать Галей, но сейчас, пока в рёбра колет и дыхание сбивает от бега, — рассматривает её, всё ближе, и думает, что всё в порядке, что назвать эту высокую плачущую темноволосую девушку по имени — совсем просто, всё в порядке, в полном порядке, но почему она плачет? — Что такое?.. Он резко тормозит у скамейки, падает рядом, складывается почти пополам, а она всхлипывает: — Лёку убили… И тут убийства! Ну что ты будешь делать, а он-то надеялся, что хотя бы в её юности всё было проще… — Кто это? — Кот… — плачет она. — Мой кот… Отдышавшись, Тихонов видит на клумбе изломанное тельце-тряпочку — ощипанное, скорее, крупная птица, чем кот. Отрывисто уточняет: — Кто его? Машина? Давно? — Камнем… выродок какой-то… Так. Так. Это только прошлое, всего лишь прошлое. Иван напоминает себе об этом, но толку — ноль: сердце подскакивает, и руки дрожат, больно и горячо смотреть на подбитого кота, её кота. — Так. Ладно, — сглатывает он. Стягивает свитер, накидывает ей на плечи, стягивает рубашку. Под ней футболка. Повезло, что в его Москве уже холодно, и оделся в три слоя. Но в футболке на ветру всё равно жесть. Иван наклоняется, заворачивает Лёку в рубашку и вдруг орёт так, что Галина Николаевна вскакивает со скамейки: — Ветеринару звоните! Галина Николаевна! Он живой ещё! Она смотрит, широко раскрыв глаза, какие голубые, какие красивые у неё глаза, такие тёмные, почти синие, но в настоящем-то почти серые… почему так? — Звоните ветеринару! Она бросается к подъезду, гремит дверью. Точно, мобильных же нет… Такси не вызвать. Во двор въезжает жигуль, и Тихонов кидается наперерез, с котором у груди: — Стойте! Стойте! Нам надо к ветеринару, срочно! Крик слышат все: Галина Николаевна, водитель, даже Лёка в рубашке: у кота бьётся сердце, Тихонов чувствует. Машина останавливается, а из подъезда выбегает мужчина, неуловимо похожий на Рогозину. Отец. Медленно, стараясь двигаться плавно, Тихонов идёт к дверце. — Пожалуйста. У нас кота чуть не убили камнем, он ещё дышит. Пожалуйста, подкиньте до ветеринарки, пожалуйста… За рулём пожилой мужичок, на пассажирском сиденье, с корзинами, перепуганная тётка. — Пожалуйста, — сипит Тихонов; кажется, что Лёка задыхается. Тётка открывает заднюю дверь, двигает корзины. — Садитесь… Гриша, где у нас ветеринар-то? — На Рябиновой есть, — быстро говорит отец Рогозиной. — Рябиновая, пятнадцать, у зоомагазина. — Да, да, — всхлипывает Галина Николаевна. Хочется обнять её поверх свитера, прижать к себе, успокоить, но на руках кот. Тихонов забирается в салон, рядом садится Рогозина. Жигуль трогается. — Я такси поймаю, — кричит вдогонку отец. Рубашка становится липкой, по рукам бегут крупные мурашки от холода, в машине пахнет маслятами и бензином. На светофоре Лёка издаёт странный, жалкий звук. Галина Николаевна вцепляется Тихонову в плечо. И шепчет: — Ты кто?..

***

Он и забыл, как трясло в детстве в автобусах и трамваях. Это теперь в Москве электробусы, без шума и без вибраций — да он почти и не ездит в общественном транспорте, если быть честным. Но в детстве… Да, в детстве очень сильно трясло. А здесь, в юности Рогозиной, всё вибрирует, шумит, пахнет бензином ещё сильней. В голове одна за другой, проигрываются песни — из будущего. Ивану жаль, что здесь нет наушников, чтобы поделиться с ней этой музыкой, нет даже магнитофона. Вернее, магнитофоны-то есть, но кассеты… Нужных кассет нет, нет записей, не созданы эти песни. Это так странно. Он внимательно смотрит на неё, сидящую напротив на облезлой подушке, и обнаруживает, что она так же внимательно смотрит на него. В её глазах отражался город — летняя живая Москва, низкоэтажная, из советских фильмов. Тихонов никогда не задумывался, что Галина Николаевна застала всё это. Всегда казалось, что Рогозина — силуэт в чётких линиях конторы, фигура в ведомственном автомобиле, мчащемся по эстакаде на фоне Сити. Но прямо сейчас, здесь она в простеньком светлом платье, на плечах — отцовская куртка, волосы спутались, а глаза смеются и спрашивают: кто ты? — Как тебя хотя бы зовут? — Я же сказал. Иван. — А фамилия? — Хочешь узнать потом в справочном бюро адрес? Рогозина усмехается. Он тоже. Для справочного бюро нужно ещё отчество, он помнил из книг. Если бы она узнала — могла бы обратиться в маленький домик-киоск, назвать ФИО, дождаться, пока дадут адрес. Или не дадут. Его же не существует пока. Как кассет с музыкой, которую так хочется дать ей послушать. За окном проносятся Воробьёвы горы — как же свежо, сколько зелени, хотя уже почти осень! Может быть, Иван хотел бы остаться в этой Москве, не возвращаться никогда в настоящее. Вернее, добраться туда своим ходом. С ней. — Галина Ни… Галь. — А? — А почему ты хочешь в мед? Шевелятся губы — в шуме не слышно. — А?.. Мужчина рядом поднимается и открывает форточку. В салон врывается гул города, шины, грохот дороги, и разговаривать становится совершенно невозможно. Они продолжают сидеть друг против друга, почти касаясь коленями: его джинсы, её бледная кожа с ссадинами, как будто она мальчишка, лазает по заборам. Хочется взять её за руку. Желание так сильно, что приходится мысленно щёлкнуть кассетником, чтобы сдержаться. В голове начинает играть. За окном город. Ветер откидывает назад её чёлку, волосы и ресницы ловят солнце, кажутся белёсыми, хотя на самом деле — он помнит — тёмные и густые, оттеняющие льдистый и жёсткий взгляд. ДИАЛОГ

***

Настоящая прошлая Москва местами так не похожа на ту, что сохранила память. Как же здесь зелено, сколько мелких дворов в хрущёвках, в сталинках, бельё сушится на прищепках, сколько солнца по зелени… Уже август… или сентябрь? Или ещё нет? Иван идёт по этой Москве, дышит чистым, густым, трамвайным, и рассказывает Рогозиной про криминалистику. Она выкидывает вдруг руку вперёд: — Стой. Смотри! Достанешь? Он щурится от неожиданности, задирает голову. Сверху яблоки: гроздьями, такие изумрудные, налитые, детские кислые московские яблоки. Ну конечно, они же в Коломенском… Иван аккуратно трясёт ствол, на ладонях остаются чешуйки. Яблоки падают в траву и теряются в ней. — Найдёшь? Он смотрит на Рогозину — какая же она юная, какая она невозможная, это платье, эти глаза… — и ухмыляется: — Я всегда нахожу.

***

За спиной жужжит и клокочет Яуза. Где-то далеко центр, Ленинградское шоссе, Театральная, а здесь — только тёплый ветер, трава, река, и если закрыть глаза, можно представить… представить… — Галина Николаевна. Иван вскидывается так резко, что она хмурится, и во взгляде снова мелькает полковник Рогозина. — Меня пугает, когда ты меня называешь так. — Дело не в этом, — отмахивается Тихонов. Воспоминание вспыхивает, выжигает и прошлое, и настоящее, подсвечивая возможность. — Я вспомнил… Река… Галя… Ты знаешь, ты просто запомни, что когда-то в будущем потеряется девочка… Её будут искать на севере Москвы, а окажется, что похититель запутал следы, искать надо на юге… И вот она будет в реке, в какой-то реке… Там не хватит буквально пары минут, она задохнётся… Но в… ты теперь знаешь. Мы успеем. — Что ты несёшь такое? — Просто запомни, — просит он, тяжело дыша. Будто опять бежал к той реке. Будто опять вытаскивал, борясь с течением, тринадцатилетнюю девочку, её сорочка, его плащ — всё отяжелело от воды, и ещё пять литров было у неё в лёгких… Конечно, было уже не спасти… — Просто запомни, — повторяет он и кашляет, сглатывая воду из будущего. — Вань, да ты о чём вообще? — Просто запомни! — кричит он, давится, съёживается под рекой памяти обо всех преступлениях, что им удалось и не удалось раскрыть. Он вдруг понимает, что знает всё, помнит всё, может предотвратить так много — надо только рассказать ей… записать… но можно ли… примет ли она всерьёз? А вдруг он вообще всё изменит, она испугается, не возглавит ФЭС? Тогда погибших, отчаянных окажется ещё больше… — Ваня! Вань! Тихонов задыхается в реке вместе с той девочкой, и всегдашнее бессилие, всегдашняя недостаточность его действий, невозможность защитить всех наваливается жёстче обычного. А клевер ложится под пальцы, а над Яузой начинается закат.

***

А сестра. Лариса. Лариса. Это ударяет в голову. Несколько минут удаётся думать только о ней. Ещё о бабушке и, может, маме. — Я провожу тебя, — механически шепчет он, вытаскивая из-под слоёв памяти улицу, дом, подъезд. — И… потом мне надо по делам. Срочно. — Да что с тобой такое… — обеспокоенно повторяет Рогозина, и он даже сквозь кокон эмоций не может не заметить, что она волнуется здесь иначе: в настоящем полковник заранее знает, что делать, отдаёт распоряжение не медля, не сомневаясь. Здесь она морщит лоб, теребит пальцами рукава. Доведя её до дома, что-то пробормотав в оправдание, он бросается к метро, зелёная ветка, какая же короткая, какое маленькое метро… и старые поезда… Кантемировская… Царицыно… всё не то… Автозаводская, наконец-то! Тихонов выскакивает — ступени привычные и истёртые, ноги вспоминают сами все промежутки и повороты — и думает на бегу: как же тяжело будет этой девочке вырасти в товарища полковника, сколько раз она разобьётся в кровь, хуже, чем в кровь, в стекло, в мясо, в голую и сырую боль, прежде чем собраться такой, какой он её знает… Дом, в настоящем облепленный кофейнями и пунктами выдачи, здесь просто укрыт сиренью. Надо же, он в детстве не обращал внимания, сколько тут зелени… Хотя в этом году он ещё не родился. Но была Лариска. И бабушка. И, может быть, родители ещё не уехали, не кинули их… И Лариска, да… Что делать? Ей… четыре сейчас? Пять? Как объяснить ей, не напугав, что нельзя будет связываться с той компанией в шестнадцать, нельзя будет уезжать той весной в Питер, нельзя будет в двадцать девять делать то, что она сделала… Тихонов взбегает по лестнице — никаких замков, консьержки и домофона — и теряется в слоях боли: настоящее накладывается на прошлое, смешивается с потенциальным, умножаясь на невозможное, кружа голову. Если получится уберечь Лару… если… Если это изменит что-то. А это изменит. Он ведь не станет взламывать банки, если она будет жива. Не станет переводить деньги на счета клиник. Рогозина не поймает его. Не возьмёт в ФЭС. И погибших и отчаянных окажется ещё больше. Тихонов тормозит на всей скорости перед дверью. Перетянутая шнурами красная обивка, сломанный глазок, звонок, подпаленный снизу. Протягивает руку и касается ручки, пальцы не слушаются, обхватывают её, и вспоминается трещинка сбоку, металлическая короста чуть правей… Может быть, хоть глазком. Просто увидеть бабушку и мелкую Лару… Из-за двери доносится смех, потом грохот, плач и бабушкины причитания. Вдруг начинает пахнуть оладьями, жирными, подгоревшими. Тихонов не понимает, правда этот запах или колдует память. Сестра за дверью — наверно, бегала, поскользнулась и грохнулась, у них был такой скользкий кафель в прихожей, — успокаивается, бабушка говорит что-то, обе смеются. Шипение сковороды — а потом всё стихает. Тихонов сжимает ручку сильней, глотает слюну. На секунду. Он только позвонит в дверь, один взгляд… Ласково гладит ручку и убегает.

***

Рукава закатаны, трава щекочет запястья и предплечья. Тихонов лежит, глядя в лёгкие осенние облака. Тёплый и тихий день, хотя уже к ночи обещают похолодание, настоящую осень. Сколько ещё он пробудет здесь? До октября? До дождя? До ночи? Рогозина сидит рядом, перебирает стебли. Не касаясь, обхватывает ладонью головки мелких белых цветков: — Смотри. Кашка. А это лисохвост. Осока. Куриная слепота. Он переворачивается, внимательно смотрит на неё: — Откуда ты знаешь? — Я готовилась поступать в мед, сдавала биологию… — Не поступила? — с удивлением спрашивает Иван. По её лицу пробегают тени, глаза голубые, как будто отражают осколки лета. — Не стала. Отец настоял на юрфаке. Она вздыхает. Тихонов тоже вздыхает и снова смотрит в небо. — Ты всё равно поступишь. В мед. — Откуда ты знаешь? — с грустным любопытством спрашивает она. — Просто, — он пожимает плечами. — Просто знаю. Улыбка и стебелёк на губах. Она ложится в траву рядом, они не соприкасаются пальцами, не разговаривают. Тихонов впитывает последнее тепло лета, в котором ещё даже не существует, и думает о Рогозиной — не о той, что медленно дышит рядом, а о другой, настоящей. Хотя эта ведь — не менее настоящая. Даже более. Без пиджака, без брони. Он кладёт ладонь на грудь и слушает сердце — так учила бабушка; это нужно, чтоб успокоиться, услышать себя в мире. Вдох. Выдох. — Ты тоже слушаешь музыку? Её лицо возникает в обрамлении трав и облаков, и в первый миг Тихонов не думает ни о чём, кроме того, что хочет поцеловать её. Облизывает губы. — Я… уснул, кажется… — Что ты делаешь? — требовательно спрашивает она, указывая на его руку, и в голосе звучит знакомая, прежняя Галина Николаевна. Желание поцелуя проходит. Иван улыбается. — Бабушка говорила, это умиротворяет. Когда слушаешь сердце. — А… — Кажется, она разочарована. — Я думала, тоже слушаешь… музыку… — Как это? В голове? — Смотри. — Она берёт его руку, прижимает к его груди. — Слышишь? Удары. Ритм. Сердце как метроном, оно задаёт ритм. И дальше ты можешь выстроить музыку, любую мелодию, песню… Оттолкнись от него… и слушай… Последние слова она говорит шёпотом, будто боится перебить действительно звучащую музыку. Всё это кажется смешным — не верится, что Рогозина была такой наивной, — но потом он правда прислушивается, с любопытством знакомится с ритмом. Тук. Тук. Правда, как метроном. Это уже было, было когда-то… — Мне нравится Вертинский, — тихо говорит она. — «В синем и далёком океане». Подходит под сердце. И ещё «Нежность» Кристалинской… Иван знает и то, и другое благодаря бабушке. Но говорит третье: — «Выхода нет». — Что?.. — Песня «Выхода нет». Это… не очень известная группа. Пока. Но там слова про… тебя… Он закрывает глаза. Декламирует едва слышно: — Столько лет прошло, всё о том же шумят провода, всё того же ждут самолёты. Эта песня совсем не ложится на сердце. Тихонов думает про её будущее, про мед, практику, Славу, Чечню, Валю. Про ФЭС. — Девочка с глазами из самого синего льда тает под огнём пулемёта. Ему страшно за неё, такую хрупкую в этом платье из хлопка, с тяжёлыми волосами, ему так хочется, чтобы её жизнь сложилась счастливей и проще. И всё-таки он так верит, что всё выйдет так, как уже вышло однажды. — Выхода нет, дым сигарет, ключ поверни… — …и полетели, — внезапно подхватывает она, и Тихонов возвращается в настоящее. Смотрит в стену КПЗ пустым взглядом и думает, что в этой истории непонятно всё. Так быстро… Его будто поезд переехал. Надо возвращаться назад. Чьи-то руки ложатся на плечи, тянут его куда-то. В буфете он приходит в себя. — Галина Николаевна… — шепчет он; как же хорошо называть её так привычно! — У вас был кот? В детстве? — Был. Леокад. Лёка. — В глазах мелькает улыбка. — А что? — Да так… просто… — В него какие-то выродки бросили камень. Он умер прямо у дома. — Глаза темнеют. — Я пыталась найти их через милицию, ничего не вышло. Я тогда впервые подумала, что, может быть, лучше на юрфак, чем в мед. Тихонов вздыхает. Закрывает глаза. Видит её в том платье. — Как ты? — спрашивает полковник негромко. Он мотает головой, машинально суёт руки в карманы. В левом — мелкое зелёное яблоко из Коломенского. — Нормально. Галина Николаевна, всё нормально.