Sweet Dreams

«Оставьте меня чистом поле. На корм оглашенному воронью. Я больше ни на что не годна, Я больше ничего не могу.» winterspring –оставьте       Габриэлла Поттер устала. Устала до страшной боли в висках, отсутствия чувствительности в ногах, руках, и кажется, вообще во всем теле, устала до тошноты и абсолютной тишины вместо мыслей. Устала до глухоты и чёрных пятен по всюду. Ноги едва удавалось волочить, и хотя время поджимало, Поттер никуда не торопилась. Может быть только слегка.       Она скрылась с заваленного камнями, открытого участка перед замком, на котором встретил свою кончину Воландеморт быстрее, чем из замка начали выползать застигнутые врасплох победой волшебники. Скрылась от друзей, от Невилла, молчанием пресекая любые попытки к разговору. Пусть радуются, пусть ликуют. Пусть. У Габриэллы были другие планы, и чем быстрее она озаботиться их исполнением, тем лучше будет для всех.       Серебристая нить молчаливо струилась из наконечника палочки, пока в конце концов на растаяла, скрытая в каменных застенках кабинета. Истаявший луч воспоминания, к тихой радости Эллы, теперь клубился полупрозрачной дымкой в надёжно закупоренном флаконе из чистого хрусталя. Надо было основательно подумать над тем, кому передать его, прежде чем закончить начатое.       «– Он был сосредоточением зла, Габриэлла. Единственный свет, что теплился в его душе, потух за долго до того, как он оказался в Хогвартсе, и мне, признаться честно, не хватило опыта разглядеть в нем зачатки тьмы сразу же после этой встречи. Я хотел верить в лучшее и позволил этой вере ослепит меня, тем самым дав возможность злу подобраться слишком близко, Габриелла, и это моя величайшая ошибка, – глаза Дамблдора загадочно блеснули, когда он, изображая тяжкое усилие, словно дряхлый старец, отвернулся от Омута Памяти и снова перевёл свой полный притворного сожаления взгляд на Эллу. Та в ответ даже не шалохнулась. Только что ей бегло, но весьма красочно пересказали, и даже продемонстрировали, чем жил и дышал хмурый мальчик с колючим взглядом и поддержанным чемоданом, а в последствии предельно вежлевый, обходительный, статный юноша, с ослепительной улыбкой, в лишь слегка поношенной мантии с гербом дома Слизерина. – Он просто умел говорить со змеями, – лицо девушки на секунду исказилось в чудовищной гримасе отвращения, смешанного с презрением. Удивление в остекленевшем взгляде уже давно пропало, оставив лишь холодную решимость. Твёрдую веру в свою правоту, – за что вы наказали его? – Том не был ни за что наказан, девочка моя. Лучший ученик, староста факультета, староста школы…он всегда был первым. Во всем. Том никогда не знал отказов, все его прихоти исполнялись, учителя благоволили к нему, все ученики, от мала до велика, уважали. Мне стоило предвидеть, ещё тогда, к чему может привести подобное положение. Габриэлла, девочка моя, я был так слеп, мы все были так слепы… – Меня поражает ваше непонимание, – на миг девушка оторвала взор от Омута, невидящий взглядом уставившись на один из крохотный, пищащих приборчиков в кабинете, а вернувшись обратно в реальность, не дожидаясь возражений директора, добавила, – впрочем, со времен его обучения, ваша политика по отношению к будущим «героям» и «злодеям» ничуть не изменилась. Скажите, сколько раз я умоляла вас не возвращать меня обратно к Дурслям? Старик промолчал. – Но это все не важно, – казалось, девушке с большим трудом удалось подавить в себе начавшийся приступ истерики. Горечь и всепоглощающее чувство несправедливости клокотало внутри, –ладно, у меня была защита матери, – обманчиво спокойный голос и дикий взгляд загнанного в клетку зверя, – но что защищало его? От войны, от ракет, от смерти? Тоже материнская защита? У приютского-то мальчика? – Поттер продолжала отчаянно всматриваться в мутноватую, рассеченную тенями гладь артефакта и невольно задумывалась, от чего так взволновала сердце судьба одного приютского сироты, старосты факультета, к которому она всю жизнь имела самое поверхностное отношение.       Будущего тёмного лорда, человека, что потерял свой привычный людской облик так давно, что тот остался лишь тенью в чужих воспоминаниях. В воспоминаниях людей, которых смело можно пересчитать по пальцам одной руки и не ошибиться.       Разум сам неосознанно подсказывал совершенно абсурдный ответ, выталкивая его на поверхность сознания, то ли желая избавиться, то ли наконец донести до своей обладательницы не самую приглядную истину:

«Просто мы очень похожи»

      Можно было видеть, как сузились в этот момент глаза Дамблдора, как наигранно-хмурое выражение лица без капли раскаяния или сожаления сменяется на миг снисходительно-презрительным, с толикой раздражения, словно перед ним нерадивый ученик, доказывающий что-то мудрому профессору, который знает лучше. Глупо, очень глупо. – Девочка моя, – старик на секунду запнулся, нахмурившись, но вскоре продолжил, как ни в чем не бывало, – Тому было ничем нельзя помочь, его просьбы всегда имели двойной смысл… Тебе не стоит его жалеть, – глаза директора снова сверкнули в полутьме и скорбное выражение лица обзавелось холодным прищуром.       Элла предпочла промолчать.       Она с силой надавила на виски и простояла так секунд десять, вполуха слушая как жужжит что-то в дальнем углу кабинета, пока Дамблдор обходит её и становиться напротив, звеня колокольчиками в густой белой бороде. Окружение давило. В голове творился сплошной сумбур.       Наконец она полностью переварила услышанное и увиденное, черно-белые обрывки чужих воспоминаний сошлись с собственными в довольно гармоничную картину, в которую по-настоящему хотелось верить. Хотя Габриэлла и сомневалась, что стоит.       Она не жалела Тома Марволо Реддла в привычном понимании этого слова, но отлично понимала. – Знаете, я не удивлена, что он озлобился. Я бы поступила также, – внутри начал медленно набирать обороты клокочущее недовольство и брезгливость. От слов старика хотелось отмахнуться, как от назойливой гадости. – Ты не он, Элла, тебе нет смысла рассуждать о подобном, – тон Дамблодара снова превратился в издевательско-увещевательный, – кажется, я поторопился, знакомая тебя с этой стороной жизни Тома. Ты была не готова, теперь я вижу это, – он театрально вздохнул, заложив руки за спину, и Поттер вдруг как никогда сильно захотелось заставить его наклонить голову и всмотреться, уловить движение тонких чернильных разводов на дне чаши и, заставить его вглядываться в них снова и снова, снова и снова, пока он не увидит то же, что увидела она, так же чётко, как увидела она. Пока не ощутит то же, не проживёт так же, как жил в приюте малыш Том, как жила в пыльном чулане под лестницей ненормальная Поттер. – Я никого не жалею, директор, но, знаете, только что мне показалось, всего на мгновение, что вы это заслужили, – девушка нашла в себе силы проморгаться, пока голова медленно тяжелела под выстраивающимися в строй вереницей мыслей. Грозная фигура Дамблодора напротив ничуть не смущала, – Спокойной ночи, директор.       Получилось как-то скомкано, но на выходе её никто не остановил, только печальный взгляд старика провожал её так, словно она ступала прямиком в Арку Смерти.

«Впрочем, зачастую реальность не так далека от истины.»

      Предыдущее воспоминание уже покоилось в крохотном флакончике по соседству. Переливаясь серебром, воспоминание выглядело все же чуточку иначе, чем те, которые Габриэлле доводилось видеть и самой извлекать под присмотром старших. Впрочем, она подозревала, что это скорее всего связано с тем, что формально, она не должна была этого помнить, да и само это воспоминание в целом будет крайне недолговечным. Если вообще будет.       В любом случае, этого должно быть вполне достаточно, чтобы понять её мотивы, хотя бы в общих чертах. Хотя, только между нами, думала Элла, всматриваясь в полуразрушенный шкаф и пылившиеся под ногами доски бесцветным взглядом, это не имело никакой принципиальной важности.       «Перед глазами рассталась сплошная, не привычная глазу белизна. Габриэлла сощурилась, как из неё медленно, в пределах видимости, соткались массивные, будто мраморные, колонны, лестницы и величественный обрыв, зиявший равнодушной чернотой. Поттер вздохнула удивительно чистый воздух, не без энтузиазма наблюдая, как на фоне покрывшегося мелкой рябью пространства особенно ярко выделялась высокая, худощавая фигура женщины, вещавшей куда-то в бездну. – Больше не приветствуешь меня, наследница рода Слизерин? Неужели умаялась? – голос женщины убаюкивал, однако слова настораживали. – Наследником Слизерина был Том Реддл, – за годы фраза в подсознании отпечаталась, словно мантра. Габриэлла ощутила то ли облегчение, то ли разочарование, воспроизводя эту фразу, и думая об этом, кажется, дошла до крайности, ощутив какое-то щемящее раздражение, словно от назойливого шума.       Да уж, видимо, так на людей действует психологическое истощение и бесконечные дрязги с родами и их наследничками. Даже в загробном мире. – Наследник? Громкое слово. Боковая, довольно слабая ветвь Слизеринов – Гонты, образовавшаяся в результате вымирания основного рода, в попытках сохранить ускользающее, словно писок сквозь пальцы наследие, скатилась в ещё большую пучину хауса и ничтожности, – голос Смерти, а Габриэлла быстро, и довольно безэмоционально и сухо приняла мысль, что это место явно какая-то проекция «того света», и кого попало ты там точно не встретишь, вещала так, словно диктовала какой-то особенно сложный и нудный материал, который, однако, непременно нужно заучить на зубок, – Если Слизеринов методично истребляли, то Гонты вырождались сами по себе. Сын Меропы должен был стать их спасением, их озарением. Как и ты, он был, считай, подарком магии, только ещё более внезапным и неожиданным. Род Слизеринов он был не возродил, но положил бы начало… — Элле показалось, что лицо женщины на секунду скривилось в гримасе сожаления, – впрочем, тебе ли не знать, к чему он пришёл в итоге. Ни врождённая сила, ни выдающиеся таланты и харизма не спасли его от пагубных мыслей и решений. Ему нужен был товарищ, человек, способный повлиять на его поступки хотя бы косвенно, но такового рядом не оказалось. – Но тебя ведь не это интересует? – рассказ прервался так же спокойно, как и начинался. Со стороны – думалось Поттер – наверняка могло показаться, что здесь ведётся абсолютно нейтральная и ничем особо не выдающаяся беседа. Вроде вежливого обмена ничего не значащими мелочами быта или погодными справками. – Как я могу быть… Откуда во мне взяться крови Слизеринов, причём именно Слизеринов, род которых, как вы сами сказали, канул в лету ещё задолго до нынешних событий, если мой отец не имел к ним никакого отношения, а мать была магглорожденной? Сильной, но магглорожденной, не в обиду будет сказано, – Габриэлла не знала, исчез ли перселтанг с крестражем. Но вне зависимости от того, так это или не так, она хотела получить ответы. В конце концов когда, если не сейчас. – Маглорожденных не существует, – женщина замедлила шаг – во всяком случае, это вкорне не верный термин для таких, как твоя мать. Ты знаешь, как угасают рода? Вырезать, истребить всех членов рода практически невозможно, в любых такого толка делах всегда будет существовать неучтенная единица. Но при этом рода угасают, из родовых имений утекает магия, дети рождаются со слишком слабыми магическим способностями и великие фамилии уходят в небытие вместе с их великими представителями. И уходят они так и не очистившись от клеветы, – шаг снова стал быстрее, и вдруг женщина, резко остановившись, грациозно крутанулась на каблуках и наклонилась, став нос к носу с Габриэлл.       Такую резкую смену поведения предугадать было невозможно, однако Поттер – как ей казалось – уже давно заимела некий лимит потрясений и на сегодня он был исчерпан. Тем более, что диалог продолжался. – Многочисленный, гордый, сильный род стремительно редел. На его представителей была объявлена настоящая охота – зависть, злость, много ли причин? – и оставшиеся члены некогда великой семьи, были вынуждены скрыться. Скрыться так хорошо, как только могли. Род твоего отца действительно никогда не пересекался с Слизеринами, его корни тесно переплетены с родовыи древом Певереллов, но… ничего из этого не распространяется на твою мать. – Моя мать не была змееустом, – удивительно, но до Габриэлл практически мгновенно дошёл смысл этих пространных рассуждений, но лёгкое недоумение в голове пробуждало задавать один вопрос за другим, чтобы удостовериться, что она в конец не запуталась в собственных абстрактных подозрениях. – А ты много слышала о Гонтах-змееустах? – в хрипловатом голосе проскользнула лёгкая усмешка, женщина выпрямилась, – Всему своё время. Твоя мать была первой волшебницей в семье сквибов рода Слизерин. Она получила магию, что уже является величайшим подарком, однако сама по себе магия и родовые таланты – разные вещи. Для того, чтобы в роду Слизеринов, наконец-то получившем продолжение и шанс на полноценный расцвет, снова проснулся дар перселтанга, требовалось время, ещё поколения, одно как минимум. – Мне понятно, к чему вы клоните. Но неужели моя мать не знала? Не проверялась, не интересовалась? – не то чтобы Габриэлле было чересчур интересно. И так и так было предельно ясно, почему это не афишировалось, почему мать ни на что не претендовала и жила тише воды, ниже травы. – Думаю, ты сама знаешь ответ. Да и если бы тогдашняя ситуация в вашем мире и располагала к обретение давно утраченного наследства, ей бы мало что было доступно. Слишком многое у Слизеринов и им подобных в те времена было завязано на родовых дарах – перселтанге, в нашем случае – и прочих условиях, соблюсти которые стоило бы чересчур больших трудов, – сухощавая леди обернулась, на лице отобразилась задумчивость, – мне жаль этого отпрыска Салазара, – после недолгого молчания наконец произнесла она, устремляя взгляд куда-то за пределы сплошного белого полотна под ногами, – но я ничем ему не помогу. Его душа, его разум не подлежит исцелению в этом отрезке времени. Его «Я» в данный момент безвозвратно утеряно, а деяния опостылели каждый живой душе, но там, – женщина неопределённое махнула рукой, – ты сможешь помочь ему избежать многого. – Ему? Помочь? – наверное, не будь ситуация такой, какая она есть, Габриэлла бы взвилась моментально. Но что она теряет? Её ничего не ждёт после. Как только этот временный морок отступит, как только в глаза снова ударит свет… От неё больше ничего не требуется. Никому, это финал. В конце концов, это шанс. Шанс на что-то лучшее. На жизнь, на семью, на спокойствие.       Не для неё, конечно, но, быть может, его обретут другие. Быть может, если дело выгорит, потом, спустя годы, не она, совсем другая, уже чужая, но такая знакомая, маленькая Элла не потеряет Бродягу.       В конце концов, если все провалиться, они всегда смогут родить себе ещё одного избранного. И все же был один нюанс. – Он убил моих родителей, - собственный голос показался каким-то ненормально тихим, но Габриэлла, чтобы там не говорили о Гриффиндорцах, никогда не считала громкий гонор залогом правоты. – Ну, раз так, - Смерть провела рукой по краю мантии, подцепляя аккуратным ногтем крохотную пылинку, – Если решишь сделать одолжение своему врагу, – продолжила она, сдувая её с ладони, оставляя, подхваченную лёгким прорывом, кружиться впереди, – приходи ко мне. – А к вам можно ходить как к родственникам в гости? – Элла хотела выговориться, спровоцировать себя хоть на что-то, но не тут то было: она почувствовала, как в ушах нарастает гул, кривая усмешка тут же сползла с губ.       Так возвращаются на свои места беспокойные мысли, притупившиеся чувства и множество посторонних, назойливых шумов: чьи-то визгливые, обеспокоенные голоса, хрипы, шорох ткани, топот и скрип… – Можно, но на возврат можешь не рассчитывать, – тихий, вкрадчивый шёпот в какофонии звуков послужил ей ответом.»       Пора. Миниатюрные склянки под чарами непробиваемости, защищённые от акцио и любых видов копирования, отправились на своё законное место в маленьком потайном ящичке директорского стола, который предусмотрительно был восстановлен из щепок, очищен, защищён простейшим комплексом чар на сохранность, и довольно явно привлекал внимание своей целостностью на фоне абсолютной разрухи. Габриэлла удовлетворенно хмыкнула, глядя на свою законченную работу: их обязательно обнаружат, но несколько раз подумают прежде чем открывать, да и привести в негодность ненароком тоже не смогут. Итого, изучат как миленькие, а чужое мнение, общественный резонанс…       Повелев Омуту Памяти вернутся на прежнее место, девушка плотно прикрыла дверь, решив не накладывать поверх никаких заклинаний, и отойдя от той на почтительное расстояние, вздохнула и выдохнула несколько раз, тяжело опустившись на холодные каменные ступеньки. Портреты бывших директоров мрачно, заговорчески молчали, хотя, возможно, Габриэлла лишь надумала себе эту мрачность, которую, хоть и привычно тихие, но от чего-то абсолютно не производящие впечатление живых портреты никак не могли производить. Возможно, подумала Поттер, что-то в полуразрушенном, когда-то полном жизни замке повлияло на них. Повлияло на всех.       Девушка подняла так и не выпущенную из рук палочку на уровень глаз, помедлила, осторожно понесла ту к горлу и в первые за последние несколько лет, проведённые сначала в переставшем быть гостеприимном домом замке, затем в бегах, в напряжённой гонке со временем, где нет победивших, есть только покалеченные, почувствовала себя абсолютно свободной. Там, в лесу, она не чувствовала страха, не ощущала сожаления, горечи или обиды.Только усталость, заставляющую сердце тяжелеть, а губы сами собой кривиться в подобии улыбки, наблюдая за тем, как негодуют её самый первый и единственный враги. Лишь сейчас, вызывая в пальцах знакомое покалывание, она почувствовала что в кои то веки вольна делать то, что сама посчитает верным. Что эта игра только её. Что жизнь, трепыхающаяся жилка у кончика палочки девочки-которая-пережила-всех-кого-любила, Только В её Собственных Руках.