Благословение

      Жилин просыпается, как из вязкой трясины выныривает, без всякого будильника тютелька в тютельку: половина седьмого. Шутка ли, семнадцать лет на службе. Пытается вспомнить липкий сон, и не выходит. Зажмуривается крепко, ладонями на веки давит – морок гонит от себя. К черту. За окном темень, тапочки на ощупь находит, до ванны плетется, шаркает – тапки просят каши. В себя приходит, когда помазок в рот сует, по зубам белочкой водит. Стоит над умывальником, отплевывается, в зеркало на себя фыркает – ну не дурак ли, полковник? Вентиль холодный выкручивает до отказа, шею подставляет, смывает остатки сна. И в полосатое полотенце лицом утыкается, унюхивает в приставучей хлорке хвою финского леса – в бельевом шкафу год как запрятан мыльный брусок, шею, щеки трет махрой, что наждачкой, до красна. Бредет на кухню уже совсем человеком. На кухне Игорь. Цедит пустой кипяток из полковничьей чашки в горошек – заварку он не нашел что ли? Сережа не помнит, как пустил его вчера, выдал накрахмаленные простыни, мол, некогда мне тут с вами. Катамаранов привыкший: пару часов подремлет на неразобранном диване рядом со стопкой будто бы пахнущего финским мылом белья и уходит затемно, дверь тихонечко захлопывает. А тут сидит точно в воду опущенный, смотрит, как за окном морозные сумерки рассеиваются голубой дымкой. Жилин в ящик над мойкой лезет, жестяную банку с кофе достает, ставит ее со скрежетом перед дорогим гостем: – Доброе утро, страна. Игорь и усом не ведет, хрипит, то ли со сна, то ли связки вконец пропил: – Мать снилась. – Чего? – Блинов, говорит, хочу, годовщина же была, а я… А он. Что он Жилин знает. Сережа режет серый хлеб, мажет толстые ломти старательно маргарином, и думает, что нужно обязательно помянуть человека как положено, пусть он сам всегда обходился рюмочкой. Нож в жирном сыре вязнет, Жилин прикидывает, успеет ли за молоком. Узнать у теть Раи, соседки сверху, пропорции, массы нетто - брутто, чего сколько класть, чтобы ажурные получились, как в детстве, – как нибудь справится. Сыр на сколотое блюдце выкладывает, к Игорьку подвигает: – Кушай, голубчик. И вечерочком подходи, будем поминать. Только без самодеятельности, отраву не тащи. – Нальешь? – Налью. – Понял, – ест, и слава богу. Катамаранов сбегает, когда Сережа достает гладильную доску, не прощается, смотрит на мгновение дольше, будто сказать чего хочет. Жилин выглаживает стрелки на форменных брюках: тут глаз да глаз нужен, взгляда не поднимает. Про себя проговаривает: молоко, яйца, сгущенка. Рубашку по влажной марле отпаривает. Главное – застать теть Раю. Уж она то его научит блины печь, тридцать лет в районной столовой оттрудилась, шутка ли. Теть Рая ему долго не открывает, Жилин слышит, как она квохчет за обитой дерматином дверью, выжимает пуговицу звонка – дело важное. Когда дверь открывается, он так и замирает, лишнюю секунду вдавливая кнопку в розетку. Ударница общепита выныривает из мутной дымки в белом чепце, вытирает натруженные руки о замусоленный ситцевый фартук, клубы пара вьются вокруг неё щупальцами, лезут в дверной проем, неся обещание борща, сладость жареного лука. Фирменный рецепт блинов теть Рая выдаёт тут же, заученный, как отче наш, как стихи Михалкова: молоко, яйца, сахар, мука, дядя Степа. – Только постоять дай обязательно минут двадцать, а потом водку... Сережа ее благодарит, трижды отнекивается от пирожков, сдается с повинной, соглашается на два штучки. Теть Рая выносит ему кулек: – С защипом - с капусткой, без – с повидлом, кушай, сынок, совсем отощал холостяком ходить, женку бы тебе… Сережа благодарит снова, обещает разобраться с хулиганами, скручивающими лампочки в подъезде, и ретируется, через две ступеньки, через темный тамбур в снежную морозную белизну. Головой трясет совсем по-собачьи, мысли о женке от себя гонит: некогда ему, у него дежурство, и в магазин успеть. В магазин он чуть успевает, долго выбирает между сгущенкой и густой, жирнючей сметаной в стеклотаре, берет и то, и другое. У подъезда неуклюже поскальзывается, одно яйцо падает с накренившегося лотка – не разбив яиц блинов не приготовишь. Жилин решает, что это хороший знак. С рассыпанного сахара он даже не расстраивается, ухает только тихонько, думает, чай не соль. Когда четвертый блин идет комом – упрямо сводит брови. Сережа отбирает из кривенькой стопки самые удачные, выкладывает их на фигурное блюдо с облупившейся золоченой каймой, режется о выкорчеванное жестяное дно сгущенки, кипятит чайник. Чайник свистит одновременно с дверным звонком. Игорь на пороге стоит ровно, перегаром не дышит, смотрит исподлобья, авоську через порог протягивает: – Я там взял всего помаленьку… Жилин его в квартиру пускает, инспектирует авоську на предмет живичного – не находит. По ватнику руками шерудит – не находит тоже. Улыбается. Игорь стаскивает сальный ватник, каску, является в тусклом свете не абажуренной лампочки непривычно чистым, только под глазами как мазутные разводы залегли, смотрит на тоненькую стопку блинов, на смешной заварник с коровой, молчит. – Остывают блинчики-то. Игорь садится, молчит, пока Жилин ставит перед ним тарелку, заварник по коровьему боку оглаживает, усаживается сам: – Ну, чего ты? – Серег, – Ну? – Спасибо. – Пустое, Игореш. Катамаранов только башкой тряхнул в знак несогласия. Блин снимет, сметаной намажет, посахарит и трубочкой – вымажется весь, а все довольный. Жилин сам по локоть в сгущенке: с пальцев слизывает, косится – заметил? – и обмирает. Игорь смотрит, и взгляд его горит ярче тусклой лампочки, болтающейся под потолком. Сережа не видит, как он рядом совсем оказывается, сметает его с трехногого табурета, впечатывает в стену – собой замуровывает. Глаз не отводит, а в глазах лихо, склоняется, губы сомкнутые лижет. Жилин хватает ртом воздух и давится, когда Игорь целует его пальцы, тащит в рот. – Игорь… – а о чём просит ли, зовет ли – не знает. Игорь решает сам. Целует его крепко, мокро, по щекам водит сухими мозолистыми пальцами, руки под майку сует, щекоткой по ребрам, позвонки пересчитывает. Снимает майку совсем, родинки ловит, и назад, в губы: – Хор-роший, разреши. Не ждет ответа, гладит впалый живот, ниже спускается. Сережа тянет его ближе и от себя, целует жилистую шею, утыкается в ворот, глотает стыдное, когда Игорь оттягивает резинку штанов, касается его чисто и правильно. Дышит зверем загнанным, загнавшим. И сквозь шум собственной крови набатом слышит, как Игорь зовет его. Сережа поднимает голову, смотрит крепко зажмурившись, распятый без единого гвоздя, захлебывается воздухом, нежностью. – Сер-реж… – в губы ему шепчет и снимает ответ. И когда Жилин открывает глаза, Игорь целует его снова, стукается лбом о лоб, говорит: – Ждал, – и обмякает устало так, будто лет сто ждал – не меньше. – Долго? – С десятого класса, как мать тогда… Жилин не слышит дальше, он вспоминает другую, залитую беззаботным светом кухню, румяные масленые блины, и липкие поцелуи у мойки, от юности бесстрашные, пропащие, что одна глухая тоска. – Благословила, Серег. Сережа гладит его по спутанным волосами, прижимает ближе – к себе, и думает, что теперь точно на счастье.