Я пытаюсь вспомнить цвет твоих глаз

ghostly kisses — empty note

      — Я пытаюсь вспомнить цвет твоих глаз. Мне сложно...и...и немного больно. Воспоминания яркими вспышками разъедают мой мозг, сразу же растворяясь в темноте, которая п-пугает меня. Я, кажется...кажется, не могу с этим справиться. Совсем не могу справиться, — его руки дрожат то ли от холода, то ли от чувства собственной ничтожности. — Я ничего не могу вспомнить. Словно...словно тебя и вовсе не было в моей жизни.       Сердце снова заходится в бешеном ритме. Каждый удар гулким эхом отдается в немой тишине, словно все в этом проклятом месте слышат то, как истерично трепыхается его сердце в груди. Внимательный взгляд чужих светло-голубых глаз напротив заставляет чувствовать себя совсем крошечным. Он невольно ежится, заламывая пальцы и нервно облизывая свои потресканные губы.       — В одно мгновение я...я совершенно ничего не чувствую, но потом шквал эмоций обрушивается на меня с такой силой, что я не могу дышать! — голос срывается на высокий писк, ломаяясь от боли, пронизывающей горло. Грудь вздымается высоко и медленно опускается вниз, позволяя сосредоточиться на собственном тяжелом дыхании. Ему кажется, что сердце собирается пробить грудную клетку и вырваться наружу, распадаясь на окрававленные осколки у его босых ног. — Я начинаю з-задыхаться, ощущая твое отсутствие. Каждый новый день без тебя словно пытка, хен.       Чонгук сжимает тонкую ткань белоснежных штанин в своем кулаке и опускает взгляд в пол. Он дышит неровно, заикается, постоянно похрипывая и переходя на шепот. Горло ужасно саднит от того, что он продолжает говорить, но ему абсолютно все равно.       — Я не могу вспомнить то...то, как ты выглядишь, не могу вспомнить т-твой голос или цвет т-твоих волос, но я помню все, что чувствовал, когда ты был рядом со мной, — белые стены пустой комнаты будто сужаются с каждой секундой, заставляя сердце биться о ребра с новой силой. Сказанные слова тонут в тишине, пока рой мыслей в голове звучит оглушающе. Ему страшно: — Мне...мне все время больно, но я даже не знаю почему.       Мужчина в белом халате продолжает пристально следить за его движениями, что-то периодически записывая в своем небольшом блокноте. Чонгук все ждет, что он задаст ему какой-нибудь вопрос, от которого, как всегда, собьется дыхание, снова скажет, что все это лишь в его голове и никакого хена на самом деле не существует, доведет до истерических криков, заставляя захлебываться в рыданиях, но тот молчит, отводя взгляд к камере и продолжая наблюдать за ним через экран.       — Когда т-ты вернешься? Сколько еще я...сколько я должен вынести, чтобы ты снова пришел ко мне? — его бледное лицо искажается гримасой боли. Огромные синяки под глазами и искусанные в кровь губы единственный контраст, доказывающий то, что это не труп, а все еще живой человек. Руки инстинктивно находят сутулые плечи, стискивая так крепко, словно от этого зависит его жизнь. Он опасливо косится на мужчину, и получив кивок, продолжает, пожевывая нижнюю губу: — Они, все они думают, что я с-сумасшедший. Никто из них не верит мне и лишь пичкают горстями таблеток, чтобы я не буянил...но у меня и так н-нет на это больше сил.       Чонгук молчит несколько мучительных минут, пытаясь собраться с мыслями. Сегодня первый раз, когда спустя долгие месяцы ему разрешили говорить с Ним, поэтому он хочет рассказать как можно больше, выложить все, что успел сделать, чтобы стать ближе, найти выход. Чонгук разглядывает свои отвратительно разбитые костяшки и переломанные пальцы, что заживают, кажется, не совсем правильно. Долго изучает уродливые шрамы на запястьях и тяжело вздыхает, поднимая взгляд выше.       — С-сначала я вырывался, кричал...кричал твое имя, грозился покончить с собой. У меня даже один раз почти получилось, знаешь? — его лицо озаряет совершенно безумная улыбка, что человек за камерой, записывающий каждое чужое слово, вздрагивает.       Он резко замолкает, размышляя над тем стоит ли рассказывать об этом при постороннем, но потом кивает сам себе, и быстро тараторит, почти не заикаясь:       — Они говорили, что эти с-стекла непробиваемые, но я бился головой очень долго. Было так много крови, голова очень сильно болела, в один момент мне даже показалось, что я м-мог услышать как треснул мой череп. Но я справился. Д-дальше я почти ничего не помню, потому что очень много спал,— жмурится, в попытках согнать неприятные воспоминания, головная боль кажется усиливается, и Чонгук сжимает край больничной рубашки, болезненно выдыхая, — мне казалось, что я видел тебя во сне, но я не мог разглядеть твоего лица. Ты улыбался и гладил меня по волосам. Мы были счастливы.       Благодаря тусклому освещению в комнате глаза больше не болели, поэтому Чонгук перестал щуриться. Подтянув колени к груди, он начал покачиваться из стороны в сторону, из-за чего стул под ним неприятно скрипел, разбавляя его хрипы и тяжелое дыхание в угнетающей тишине. Странный скрежет от камеры, оповещающий о том, что видео записывается, постоянно отвлекал его от своих мыслей, поэтому Чонгуку приходилось останавливаться и некоторое время думать, чтобы собрать все в одну кучу и продолжить говорить.       — Меня снова вернули в комнату и...и я снова делал вид, что мне лучше. Я был очень послушным и они, они на это повелись. Как только контроль надо мной ослаб, и мне разрешили ходить в столовую вместе с остальными, то я просто выхватил нож из рук нуны и просто, я просто...я воткнул его себе в горло. Снова было много крови. Она была повсюду. Такая густая и темная. Я помню как улыбался в тот момент, когда захлебывался от боли, теряя последние остатки сознания, — Чонгук инстинктивно ухватился за горло обеими руками, фантомные боли заставляли его нервно дергаться из стороны в сторону, он будто чувствовал все как в тот день, и чтобы не впадать в панику, старался говорить быстро, пока может это сделать. — Я почти нашел тебя, знаешь? Ты стоял так далеко и звал так ласково меня по имени. Я не помню как звучал твой голос, снова не мог увидеть твоего лица, но я был уверен, что ты ждешь меня. Я б-бежал со всех ног. Б-бежал к тебе, чтобы почувствовать твой запах, но ты продолжал отдаляться от меня. Когда я ухватился за твои теплые пальцы, которые ты тянул в мою сторону, все...все будто рассыпалось. Я был жив, — его голос начал сильно хрипеть, а глаза пощипывало от скопившейся влаги. Это словно происходило вчера. Он выглядел таким разочарованным, продолжая говорить об этом, что мужчина сжал челюсти от досады, потянувшись к красной кнопке для остановки записи на камере. Но ему пришлось убрать руку обратно под недоверчивым взглядом Чонгука, что наблюдал за ним из-под трепещущих намокших ресниц: — Я проснулся в комнате с белыми стенами, а от запаха лекарств меня начало тошнить. Я плакал. Я не хотел быть таким слабым, не хотел...не хотел плакать, но рыдал всю ночь, прохрипев до самого утра, пока окончательно не с-сорвал голос. Они не хотят, чтобы мы снова были вместе, не хотят, чтобы я был счастлив. Я ненавижу их всех. Ненавижу...ненавижу.       — Почему ты так думаешь, Чонгук? — грубый голос заставил его вздрогнуть и дернуться назад, в попытке защититься. Его всегда пугал этот мужчина. Он смотрел на него без капли сострадания, будто Чонгук для него всего лишь прогнивший кусок мяса, – почему ты думаешь, что мы не хотим твоего счастья?       Чонгук косится в его сторону некоторое время и что-то еле разборчиво бормочет себе под нос. Кажется, это звучит как "вы не пускате меня к моему хену", но не говорит ничего четкого, лишь вздрагивая от каждого шороха и прислушиваясь к звуку от камеры.       — Хен, когда...когда ты придешь? Когда ты заберешь меня отсюда? Я с-скучаю. Я знаю, ты с-скучаешь тоже. Я помню, что ты любишь меня. В моей голове постоянно всплывает эта...эта фраза. Я хочу услышать, я пытаюсь, честно, но у меня н-не получается. Я теряю сознание каждый раз, когда напрягаюсь, чтобы вспомнить. Мозг будто готов взорваться и потом все отключается. Это похоже на бесконечный полет в пропасть вниз головой. Воздуха н-не хватает, — Чонгук хмурится, будто действительно пытается вспомнить, и громко вскрикивает, хватаясь за голову. Он тянет себя за волосы очень сильно, кажется, если отпустит, то его разум больше ему принадлежать не будет. Все кружится, и стены комнаты вновь начинают сужаться. Его пробивает мелкая дрожь, и первые слезы стекают по щекам к подбородку: — Это очень... очень б-больно, хен. Но я не боюсь больше б-боли, я готов терпеть ее ради тебя сколько угодно. Ты ведь...ты ведь веришь мне? Знаю, что веришь. Я чувствую это. Осталось ведь совсем немного, верно?       Голова пульсирует острой болью, отдаваясь в висках, заставляя сжиматься всем телом. Чонгук плачет, обнимая себя руками крепче. Чувствует себя маленьким ребенком, которого бросили на произвол судьбы. Он не может вспомнить ни других лиц, ни их голоса. Помнит лишь имена и кем эти люди для него являются. Ему ни до кого нет дела, Чонгук хочет вспомнить только одного человека, из-за которого сердце рвется на куски. Он даже не пытается думать о других. Ему нужен лишь его любимый хен.       — Кажется...кажется иногда приходит Юнги, но его не пускают ко мне. Я н-не знаю почему. Но мне плевать, — он поджимает губы и громко всхлипывает. Чувствует как начинает злиться и часто дышит через нос, в попытках успокоиться. Ему нельзя злиться. — Из-за него тебя сейчас нет рядом. Из-за него я...я нахожусь здесь. Не хочу...не хочу его больше видеть. Н-никогда.       Мужчина, все это время считывающий чужие эмоции, стучит по стеклу на массивных ручных часах, из-за чего Чонгук кидает на него полный недовольства взгляд, но послушно кивает.       — Я не хочу заканчивать говорить с т-тобой, но мое время подошло к концу. Они...они заставляют меня молчать, потому что горло еще не восстановилось. Когда я начинаю сопротивляться, они колят мне какие-то лекарства и я...и я м-много сплю. Мне это не нравится, потому что мне с-снятся плохие сны. В них ты всегда у-уходишь от меня, говоришь, что я бесполезный, грязный и что больше не любишь, иногда даже...даже бьешь. Я часто вижу, как ты толк-каешь меня с лестницы. Я всегда плачу, к-когда мне снятся такие сны. Поэтому...поэтому я их слушаюсь.       Слова вырываются вместе с болезненными всхлипами. Даже просто разговор об этом причиняет столько боли, что Чонгук хватается за грудь, стуча по ней со всей силы кулаком. Он сначала жмурится до белых пятен под веками, а потом, подняв взгляд на камеру, улыбается сквозь безостановочно текущие слезы. Ему пора прощаться.       — Я все еще п-пытаюсь вспомнить цвет твоих глаз. Я люблю тебя. Это...это важно для меня. Я люблю тебя. М-мой хен. Я люблю тебя. Я буду...я буду дальше ждать тебя здесь. Я люблю тебя. Приходи скорее, п-пожалуйста. Я люблю тебя.       Я люблю тебя повторяет как мантру, словно боится, что если перестанет говорить об этом, то хен будет на него злиться.       Он поднимается со своего места и медленно плетется в угол комнаты, садясь прямо на холодный пол. Слезы все еще бегут по впалым щекам, пока он прижимается к стене, нервно покачиваясь из стороны в сторону и неотрывно продолжая смотреть на стальную дверь. Ему хочется биться головой о стену, хочется чувствовать хоть какую-то боль физически, чтобы приглушить боль душевную. Чонгук не может поверить, что все еще жив, и сердце продолжает так отчаянно биться в ожидании того единственного. Того, кто придет к нему, приласкает, обнимет. Защитит. Чонгук верит, что хен придет за ним. Обязательно придет и тогда никто больше не сможет его хена у него отобрать. Потому что Чонгук готов перегрызть глотку каждому, кто посмеет это сделать. А пока ему нужно просто подождать.