Похождения Петра

Чтобы пожарить мясо, нужно несколько минут погреть его на огне. Однако тут у нас какая- то разнобой. Пахнет странно, вроде как краской. Наклониться я не могу — слишком устал. Стена давит на голову. Интересно, что от этого происходит с мозгами, не представляю. Вдруг сзади что- то зашуршало, я повернул голову и увидел мышь. Она была маленькая и хорошенькая, с глазами, как у кузнечика. Все остальное в ней было серым. Мышь бегала по стене и махала лапками, словно танцевала. И вдруг — я понял, в чем дело. Когда мышь видит, что видит один человек, второй это замечает, а третий уже знает, то есть все остальные люди, находящиеся в комнате, видят ее именно в тот момент, когда она видит их. А дальше она бежит на свою крышу, потому что солнечный свет слепит ее глаз. И наоборот, когда видят один человек, это видят все остальные, и она бежит уже только к собственному месту. Мне стало весело. А потом я почувствовал, как потолок начинает рушиться мне на голову, и пришлось ползти вперед. Я добирался до черного пятна целую вечность, и это время было для меня довольно утомительным. Теперь на моем лбу были большие волдыри. « Что происходит с миром, — думал я, — если смотреть на него глазами мыши? И даже если смотреть на него нашими глазами? И кто может сказать, что мы на самом деле видим мир? Один мир и мир под этим небом. И еще люди, похожие на нас. И еще существа, которые никогда не появятся на свет, потому что глаза мышей устроены иначе, чем человеческие глаза». Это были философские раздумья, не имеющие к происходящему отношения. Все происходило автоматически, словно в журнале. Самое удивительное было то, что я мог сидеть на полу в темноте и даже при этом не закрывать глаз. Но в каком- то смысле, несмотря на ужасное положение, я не боялся: я уже почти ничего не видел, кроме темного пятна на потолке, которое не поддавалось анализу. Я вспомнил слова бабули. Надо было решить, что делать дальше. Так ничего и не решив, я заплакал. Я знаю, что мой плач могли бы услышать тысячи людей, и, возможно, они бы отвернулись, решили, что я пьяница или вор . Но никто не позвал бы меня на помощь. Потому что никто не может изменить ход истории. Все знают, что без истории мир, как бы он ни назывался, был бы одним и тем же. Он был бы просто еще одной надписанной фамилией на двери магазина. И у людей было бы такое же бессмысленное существование, какое мы сейчас наблюдаем. Как можно что- то изменить? Совершенно невозможно. Единственное, что я мог, - это плакать. Примерно через час сквозь рев ветра послышались чьи- то шаги. Когда к моим слезам прибавился стук в дверь, я перестал плакать. Она со скрипом приоткрылась. В щель просунулась рука с зажигалкой. Я увидел двоих мужчин в военной форме. « Вы кто такой? - спросил один из них. - А это вы кто такой? - подумал я. - А я - Николай Белкин, поэт. Помните, у бабули был такой альбом? Вот он. Я не уйду». « Что- то вас в последнее время часто по ночам мочат», - подозрительно сказал первый военный. « Так ведь дождь», - ответил я. « То- то вы сегодня весь вечер без устали повторяли, что…» - сказал второй, пытаясь зажечь зажигалку. « То- то и оно. Как будто действует какая- то флюида, - сказал я. - Давайте в этом разберемся, как философы, а? По теории, стих приходит в мир после падения последней капли». В этот момент у меня за спиной грохнул взрыв. Я обернулся. На пороге стоял майор, которого я видел во время гадания на червонцах, и все повторял: « Кажется, я все понял». У него в руке был автомат. Только тогда я заметил, что это русский. Второй военный вздрогнул и схватился за кобуру. « Спокойно, - сказал майор, - спокойно. Что вы, ей богу, как дети… Вы же сами его и продали». « Продал? Как?» - спросил я. « Совершенно случайно, - ответил майор. - Случайно в дом вошел». - А где сейчас его труп? Майор показал головой за спину. « Наверное, уже закопали». Второй военный сел на пол и закрыл голову руками. Я спросил: « А как вы меня узнали? В доме ведь никого не было, я сам видел». « О- о, - ответил майор, - это очень просто. Вы стояли у дверей, у зеркала, когда это произошло. Вы даже не изменились - все такой же мрачный. С вами был этот худой блондин». Третий военный вдруг захихикал. Деньги у меня были. Я поднял автомат и, пригнувшись, выскочил из дома. Меня переполняло отчаяние и злость, как в детстве, когда родители в четвертый раз не давали мне играть в войну. Вокруг было пусто. Я бежал вперед, сквозь вой сирен и взрывы, и до меня доносилось, как чей- то голос объяснял: « Насмерть… со страха…» Но я не слышал ничего, кроме этого воя. Пробежав метров пятьсот, я понял, что должен вернуться за автоматом. Надо было хоть отдышаться. Улица впереди была совершенно безлюдна. Я вспомнил о подвале и пошел туда. Он был пуст и мрачен. Но на стене среди старых плакатов висела белая афиша с двумя колоннами, из- под которых вырывался яркий свет, и знакомыми афинскими колоннами. Я вспомнил, что перед тем, как убить старика, жена Патарая повесила здесь афишу с фигурами античных богов. Я полез под свет, сам не зная зачем, и через несколько секунд уперся головой в стекло. Сквозь стекло были видны телевизионная камера, свисающая с неба, и сверкающий стеклянный куб с медной трубой. Я поднял голову, поджал ноги, толкнул и увидел стоящий в открытом эллинге самолет. Это был F- 17 « Игл». Теперь он уже много лет летал в Китай. Мы со Сракандаевым купили его в Европе перед самой войной. Это была старая модель. Мы с ним долго спорили, как запустить его, потому что американцы не хотели давать гарантии. И теперь с ржавым турбовинтовым мотором F- 17 стоял в эллинге, попивая кофе в тишине. Когда я вылез, Сракандаев заметил меня и помахал рукой. Его жена тоже улыбнулась. Я подошел и сел рядом с ним. Он вынул сигарету и повертел ее в руках. Я помотал головой и спросил: « Кофе хочешь? Полегче». Сракандаев кивнул. Я сделал маленький глоток и закурил. Сракандаев щелчком отбросил спичку и поглядел на меня. « Слушай, давай чего- нибудь выпьем», — сказал он. « Давай», — согласился я. Сракандаев полез в карман и, достав плоскую фляжку, протянул ее мне. На фляжке была нарисована обнаженная девушка, опирающаяся на две ветряные мельницы. Мне понравилось. Я сделал хороший глоток. Сракандаев сделал то же. « Ну и как там?» — спросил он. Я пожал плечами. « Ничего, — сказал я, — никто не хочет резать». Сракандаев ничего не сказал и опять уставился на фляжку. Вдруг он поднял голову и замер. Через секунду он и я услышали странный звук. Это был тихий шум — то ли скрип, то ли стон. Что- то происходило с самолетом. И происходило очень быстро, я даже не успел ничего сказать. От удивления я вытаращил глаза. Сракандаев внимательно смотрел на меня, словно пытаясь понять, что со мной происходит. Он вдруг вскочил на ноги и кинулся к пилоту. За его спиной появилась чернота. Я понял, что это дверь, за которой должен быть пилот. В самолете кто- то был. На этот раз Сракандаев был быстрее. Он успел. Когда он влетел в кабину, его кресло уже двигалось по полу и было пустым. В этой тишине ясно был слышен звук выдвигающихся тросов. Я с облегчением понял, что Сракандаев успел. Я поднял голову и увидел, что по полу по- прежнему ползет черная лента. Вот только она стала намного шире. Я никогда не видел такого. Она больше походила на бетонную стену, уходящую далеко вперед. А потом из- за черной ленты выплыл черный шар, похожий на десантный вертолет. Он висел в воздухе, вращаясь по часовой стрелке. На его боках бешено горели ярко- красные пятиконечные звезды. А из центра шара шел ослепительный белый луч. Когда он достиг моей головы, я закрыл глаза. Потом пятно света уплыло назад, к стене, и оттуда донесся вой сирены. Но я уже не слушал. Я открыл глаза. Прямо передо мной был круглый, словно накрытый хрустальной крышкой экран. В центре экрана было небо. И никаких линий или отверстий. Просто дыра в небе. А за дырой была черная стена. Больше ничего не было видно. Все остальное исчезло. Впрочем, мне хватило и этого. Я понял, где я. Сразу же за ямой, возле которой остановился вертолет, начиналось море. И море это было самое обычное. Как в кино про штормы и волны. В прошлый раз я видел все это по телевизору. Берег был белым, а линия прибоя черной. Прямо напротив меня высилась черная башня. За ней была стена, тоже очень высокая. Она была полностью черной. За ней ничего не было видно. Рядом со стеной на песке стояло огромное древко флага. На флаге развевался красный флаг с желтым солнцем посередине. Оно медленно опускалось в море. По древку бегали волны. Ветер иногда шевелил флаг, и тогда солнечный диск начинал медленно поворачиваться вокруг своей оси. Сракандаев вздрогнул. А я вспомнил про пленного, про которого совсем забыл. Я повернулся к Сракандаеву. Тот перестал плакать. И поднял на меня глаза. — Надо открыть люк, — сказал я. — Там пленники. С ними солдаты. Они сидят в самолете. Наденьте мешок на голову и накиньте халат. Сракандаев кивнул. Я стал снимать костюм. Сракандаев, видимо, уже догадался, что происходит. Он тоже был в халате. Я подумал, что буду подглядывать за его мыслями, но ничего не заметил. Я еще раз взглянул на море и полез в люк. Сначала вниз вели железные ступеньки. Потом они стали разъезжаться. Я сел на корточки, сжимая в руке сверток с маскировочной одеждой. Когда до дна осталось сантиметров десять, я снял с лица маску. Голова сразу перестала болеть. Маска была теплой и сухой. Мне стало немного смешно. Я с трудом разглядел купол парашюта. Под ним была пара каких- то людей. Они были похожи на больных. Или, вернее, на тех, кто уже в аду. Наверное, это и есть ад. Лица у них были закрыты и казались желтыми, как листья, и такими же мертвыми. Я снял пиджак. Комбинезон тоже показался мне пыльным и провонявшим. Я взял в руки перчатки, вздохнул и надел их. Я опасался, что к этому времени здесь уже разберут наши вещи, но на мне был плащ Сракандаева. Я натянул его и привязал галстук к карману. Меня охватила грусть. Я попытался ее прогнать, но не смог. Кисти рук сразу стали ледяными. Пришлось снова снять перчатки. Я влез на лавочку. Все лица теперь оказались в тени, и рассмотреть их было сложно. Меня посетило странное чувство. Как будто я нахожусь на даче, а кругом – собаки и пьяные соседи. Но потом я увидел в глубине купола над головой другого парашютиста красный треугольник. Это означало, что еще один человек остался внизу. Я не стал долго раздумывать и спрыгнул в это отделение. Моя рука тут же прошла сквозь баллоны и скафандр. Это был Витек. Он сидел в кресле, накрытый мягким пологом, и читал книгу. Видимо, он совсем недавно вернулся и успел поужинать. Я решил не мешкать и спросил, как он себя чувствует. Он показал мне вытянутый мизинец на правой руке. До моего прыжка прошло совсем немного времени, но я успел рассмотреть нечто странное. Руки Витька покрылись темным волосом. Он вспомнил, что постригся накануне вечером, но не успел из- за срочной работы принять лекарство. Сначала я решил, что это аллергия на меня, но когда Витя убрал с подлокотника пустую банку из- под пива, я понял, что дело не в этом. В его черепе было что- то вроде пчелиных сот. Они, казалось, росли прямо из кожи, и во всем остальном он напоминал обычного человека, но какие- то клетки его мозга хранили неизъясним ую тайну, и я знал, что им еще предстоит найти правильное, по- настоящему верноподданническое применение. Я вспомнил об этом не случайно. Через два дня я должен был проходить у него собеседование по поводу перехода на новую должность. Утром я побежал в туалет, а когда вернулся, увидел возле вентиляционного отверстия коробку с заколками- невидимками, их было две. Сракандаев , увидев их, хмыкнул и сказал: « Во как!» Потом он исчез, а я пошел на работу. Я подумал, что, может быть, он положил их в мой портфель, но там их не было. После обеда я отнес их назад в туалет. После этого я часто заходил в кабинку, где мы обычно сидели, а когда меня не было, Витька подкидывал туда пустые банки из - под пива. Я даже пытался стащить их со стола, но Витя вовремя заметил. Он всегда замечал, что я ворую в его кабинете. После того как я прошел собеседование, Сракандаев пригласил меня к себе на день рождения, который он устраивал по случаю развода. Там он сел за стол напротив меня и сказал: « Слушай, Петька, а ты ведь не дурак, а? Ты знаешь, кто я? Я генерал КГБ! Я заместитель председателя КГБ. Понимаешь? Сракандаев. Понятно. Ты хочешь перейти на работу ко мне? Давай, — сказал я. — А почему не в Управление? Тут близко. Я это к чему. Завалите меня все — мне в особом отделе скандал. Мне в особом отделе, Петька, шмон устроили. Вся милиция Москвы стонет. Так что — хочешь в Управление или нет? Знаешь, какая у меня зарплата? Пятьдесят тысяч в месяц, Петька! Подумай! Пятьдесят тысяч! Сразу после развала Союза на эти деньги десять таких Канарейкуков купить можно, как ты! А что ты смеешься? Хочешь заработать десять Канарейков? Тогда давай действовать прямо сейчас. Сракандаев. А как? А вот как. Ты ж мне льстишь, Петька. Ты думаешь, что мне такое по карману. А я тебе не лгу. Сракандаев. Ну да. Как тебе сказать. Ты ведь замминистра. Сракандаев. И я, значит, замминистра. Так вот. Где ты про Канарейкуков слышал? А я про тебя только что от проституток слышал. Ты что, Петька, думаешь, у меня нет твоей фамилии? Сракандаев. Есть. Но это фамилия твоей бабки. А я- то, между прочим, внук твоих родителей. То есть почти внук. Со Сракандаевым, конечно, еще проще будет. Но и интереснее. Тебе тоже не мешало бы курить. Встанешь завтра с утра, пойдешь, покуришь — и сбацаешь так, чтоб от себя на четверть милиционеры слышали. А то у них на всех светофорах сигнал один и тот же. А за синий свет давно уже платят. Или на десять метров ниже смотри. Сам выбирай. Ты же у нас Великий Волшебник. Все- таки Великий. Только зря в Канарейкикова веришь. Тоже мне — Канарейка. Или Канарейкин. Кого угодно мог бы сделать. Или в любую эпоху. Про Цезаря слышал? У него под утро свита была — тоже Канарейки. Все поэты там, концептуалисты, риелторы, одни Арлекины. Для него что Монтигомо — все Арлекины. Если хочешь знать, в двадцатом веке было тридцать с лишним названий для Платона. А этого вы, динозавры, даже сегодня распознать не можете. Да и не поймете никогда, если не отрастите хотя бы волос. Но хотя бы для приличия, ради приличия начните хоть что- нибудь создавать. Хоть поэзию. Хоть музыку. Хоть искусство. Ну хоть самую плохонькую частичку себя. Что у вас в архивах есть? Нет ни одного предмета, который заслуживает хоть какого- нибудь внимания. Вы что, думаете, в Париже и в Москве одни Канарейки? Сракандаев , нет, этого действительно мало, ну, скажем, Пушкин… Нет, Пушкин — это Канарейкин. А в остальном у нас либо одно, либо другое. В живописи? Хрю- Хрю. В литературе? Мухи, мухи, мухи. Что еще? Ну, допустим, вы про Ладу фон Май? А я — Рита Рюмина. Из Салтыкова- Щедрина. Пишите, Роман, пиши. Хочешь еще? Будешь, Роман. Не зря штаны просиживаешь. Не зря. Так пиши же про свое говно. Достоевский? Нет. Яблокова? Обезьяна в лесу. Это я, — заявила она, вскидывая на Романа глаза, — Я обезьяна в лесу. Горилла, можно сказать. Самое сильное из ваших произведений — это « Беллетристика». Я сама читала. И « Белый Камень», если хотите, — тоже. Там где вы в трубе и на пляже кувыркаетесь. Так почему бы не попробовать построить что- нибудь такое же... Ой! Как больно! Левка захихикал. Правильно, не стоит пороть горячку, надо сначала подготовиться. И много раз прочитать, раз уж попали. Роман так и сделал. Перед самой экзаменовкой. И понял, что ему действительно очень хочется написать что- нибудь подобное. Вот именно это ему и предстоит. Роман всю жизнь интересовался подводным миром, но думал об этом как- то не очень серьезно. Не каждый день, конечно. Иногда случались сны. Странные сны, причудливо- смешные. Однажды приснилось, что в медной кишке башни лежат как раз те самые кристаллы, о которых он так долго думал. И непонятно, что это, цветные камушки или куски светлого металла. все, всем пока - сказал я, и больше не буду. И больше не буду, повторил Роман, упираясь спиной в теплую от солнца стену башни. Я же только начал. Я даже не написал еще ни слова. Ладно. Вот стану писателем, напишет он когда- нибудь, и тогда уже посмотрим. Если он станет писателем, подумал Левка, то будет писать про подводный мир или как там его правильно назвать, точно будет. Там ведь много таких, кто целыми днями про подводный мир читает, и им интересно, а как объяснить, что там происходит, даже не догадываются . И тут что- то стукнуло снаружи по медной кишке, и все, кто был в каюте, замолкли. Теперь понятно, сказал Левка. Ну, пока не поняли. И хорошо, сказал Вадим. Давайте спать, а? Он первым погасил свет, забрался под одеяло и через несколько минут уснул. И почти сразу же все опять началось. Опять вокруг раскинулись зеленые берега, и показалась женщина с красными глазами, сидящая на песке. Она была очень красива, очень. И ее было очень жалко. я подошел к ней и осторожно взял за руку, потому что боялся, что если она будет вырываться, я ее не удержу. Да, произнесла она. Здесь, в лодке, я познакомилась с твоим другом. Это очень приятный человек. Он делает очень ценные предсказания. Я хочу тебе его показать, только запомни на всякий случай. И она положила правую ладонь себе на грудь. Я хотел было снять свою руку с ее ладони, но она так сверкнула на меня глазами, что я не решился. Потом она медленно опустила ладонь вниз, сделала ей круговое движение и перевернула ладонью вверх. Прямо на ее пальцах лежало два маленьких медных колокольчика. Она сжала руку в кулак и быстро накрыла их другой ладонью. Я понял, что она хочет мне показать, и опустил глаза. На самом кончике ее указательного пальца был маленький стальной ноготь. Я не сразу понял, что это. А потом догадался - она подтачивала ноготь о фалангу пальца. Я увидел ее тонкую, как травинка, заостренную с одного конца черную подводку и несколько утолщений на тыльной стороне указательного пальца. Эти утолщения, по краям которых шел косой хрящ, располагались вдоль самого ногтя. Я поднял глаза и увидел в ее руке длинный тонкий шнур. Я присмотрелся к нему и увидел, что это клей. что это, - спросил я , - какой- то очень странный клей. - Никакой он не странный, - сказала Кая, - просто я стаю стучать. Но вы не бойтесь. Я тогда хорошо стью. Я и сама тогда хорошо стью. И платье красивое сделаю, если захотите. Хотя вам, конечно, сейчас все равно. Вы не думайте, что у меня денег много. Я и правда не здесь живу. Но у меня бывают гости. Я еду домой в метро. А домой не на чем. И всегда у меня есть проводники из Москвы. Вот они- то и водят. Я васпровожу,сказал я , Я ведь теперь знаю, где она живет. Она посмотрела на меня и улыбнулась. У нее была очень милая, совсем детская улыбка. Это была, наверно, настоящая улыбка - когда мы подходим к дивану, чтобы заняться любовью. Впрочем, мы почти никогда не занимались любовью в этом подземелье. И это был совершенно никакой не секс. И потом, все было как в горячечном бреду - и этот холодный жук в волосах, и ее слова, и эта тоненькая, как стебелек, ручка, которая стаскивала шнурок с моей головы, - все это меня, видимо, возбуждало. Но какое- то время она лежала неподвижно, только смотрела на меня и улыбалась. А потом вдруг спросила: И сколько вам лет? Мне на самом деле было 23 года. На год больше, чем ей. Она снова улыбнулась. У нее была совсем детская улыбка, совсем детская. Но все равно я чувствовал, что она хорошо меня понимает. Потом она спросила: Чтобы вам не так тяжело было с дороги. У меня есть капельница. За десять дней вы будете чувствовать себя совсем хорошо. Я понял, что сейчас мне предстоит важная процедура. Можно было ответить: " Пожалуйста, госпожа консультант, мне ничего не страшно, я уверен, что моя жизнь будет очень прекрасной", - но я этого не сказал. Я сказал: Пусть так. И понял, что она опять улыбается. А потом сказала: Не бойтесь, не бойтесь. Теперь я все про вас знаю. Я с детства хотела познакомиться с графом Дракулой. И стала расстегивать свое кимоно. Я хотел сказать ей " Не надо", но почему- то промолчал. Из- за ее левой груди что- то выступило - я почему- то сразу вспомнил, что именно у кобры. Только в тот раз я не обратил на это внимания. Но теперь, когда она это расстегнула, я это вспомнил. Я подумал, что сейчас все кончится, но тут вспомнил, что она, конечно, права. Все кончилось. Она опять улыбалась. Она осталась в нижней юбке, а потом ее юбка упала на пол. Она опять стала расстегивать пуговки. И я вдруг понял, что все это бесполезно - что именно она все и знает. Она надела на меня маску. Она провела рукой по моей маске - и так нежно, словно это были последние мои волосы. А потом я почувствовал в ее ладони кинжал и вдохнул запах ее волос. Я подумал, что она сейчас вскроет мне горло и я, наверно, ее убью - и уже видел эти листья на ее лбу. Я подумал, что лучше будет умереть сейчас - потому что позже будет еще хуже, и тут что- то полетело на пол - и я увидел перчатку. Я увидел перчатку - и все понял. Я увидел, что это моя рука, и что это мои пальцы. Я увидел, что я все- таки успел выпить коньяк, и теперь было не так страшно. Я увидел, что я все- таки сумел раздеться - хоть и не понимал, почему это было так важно. Я заметил и то, что больше ничего не болит. Я увидел, что она все- таки мне улыбнулась. чего же вы ждете? - спросил я ее, и она с нежной улыбкой кивнула. Все. Она взмахнула шпагой - и я вздрогнул от ее холодного прикосновения. Но я еще успел услышать ее голос, когда она ударила меня ножом в сердце. - Люби меня, Мир, - сказала она тихо. Она поцеловала меня в губы, и потом еще два раза вонзила нож в мой живот. Потом она взяла мою голову и повернула ее к себе. - Я люблю тебя, - прошептала она. И я почувствовал, что мне больно. Она видела меня всю. Она видела меня всю насквозь, - подумал я. Она знала, что я люблю ее, и все равно танцевала со мной. И я сделал последнее, что мог - поцеловал ее в губы. На прощанье она улыбнулась и поцеловала меня в губы. Вот так все и кончилось.