Тишина в объятиях

Ёсан — тишина ходячая, невесть зачем форму человека принявшая. Человека красивого, как скульптура, спокойного по нраву и со взглядом наивным, если не сказать детским, да только мысли не детские далеко. Уён проверяет это практически сразу, как получается, когда разговаривает Ёсана и выводит на диалог — пока не слишком душевный, но достаточный, чтобы сполна и голосом низким насладиться, и мнение обо всем вокруг узнать. Уён шумный, громкий, невыносимый, и в этот гам непрекращающийся он вкладывает всё. Он улыбается, смеется, орёт, его голос ввинчивается во все слои пространства и заседает в сердцах безболезненной занозой — Уёна невозможно не любить. Ёсан тоже проигрывает, начинает воспринимать крикливую чайку естественнее, перестает шарахаться, просто потому что это Уён — в Уёне тысячи звуков, ни один из которых не нацелен Ёсана ранить. Ёсан смиряется и молча позволяет Уёну проникнуть в свое личное пространство, а Уён ласково внутри убирает паутину робости, раскидывает по углам комплексы, вычищает повернутые к миру окна. И при всей своей говорливости не имеет храбрости признаться, что ему нужно точно то же самое. Чтобы взяли за шкирку, чтобы встряхнули, чтобы отвесили щелбан или хотя бы в лоб поцеловали и пообещали, что однажды станет легче. Уён — он ведь тонет, его пучина гигантская и недышащая, черти передохли без кислорода, выжженная пустошь в районе темноты. Уён смеется, кричит, прыгает с кочки на кочку по всей ухабистой дороге, словно ноги и вовсе не устают; а потом лежит ничком на кровати и думает по сто миллионов оборотов, как ненавидит себя. Себя — вот таким. Неказистым, со слабым для пения голосом, отсутствием талантов. Уёну не нравится зеркало, потому что оно слишком честное, и в таком настрое он избегает Ёсана — тот мало от зеркала отличается, разве что все фигуры и контуры он интерпретирует по-своему, так, как видит. Когда Уён это осознает, Ёсан становится для него спасением. Из просто друга, с которым приятно покушать в кафетерии около зала тренировок, до человека, которым Уён дорожит. Ёсан о том ему не говорит. Вообще ни о чем, по сути. Когда он немного раскрывается и полностью привыкает к присутствию в своей жизни попугайчика-говоруна, он не просто успокаивается — его тишина меняет цвет. Из холодных оттенков в теплые; принести толстовку, когда отопление внезапно отключили, поделиться последней порцией вкусного мороженого, отдать свой зонт, если снаружи дождь, даже если о том не просят. Ёсан — он весь в этом. Уён просто понимает не сразу. Ёсан, весь такой хрустальный, венецианское стекло в объятиях пламени, рушиться вовсе не собирается. Большую часть он молча делает, отвечая лишь глазами, или полуулыбкой на губах тонких, или остаточным вздохом, провожающим его появления. Ёсан приходит к Уёну в нужные моменты, уходит, когда необходимость в нем отпадает, но у Уёна всегда чувство, будто так правильно и нужно. — Ты чувствуешь гораздо больше, чем говоришь, — замечает он однажды вслух, в тишину вникает. Ёсан улыбается — в этой эмоции он похож на ребенка, только взор его всегда глубже, честнее и внимательнее, и он ничего не упускает. — Все чувствуют больше, чем говорят, — философски произносит он. Ветер в осенью истончившейся ржи, еловые иголки в объятиях снегов. Миндальное дерево утром пред цветением. — Но ты, кажется, еще больше. Ёсан посмеивается, забавно корча очаровательное личико, его «хехе» обрывочные похожи на шаги, с каждым смешком — все ближе к Уёну. Уён не выдерживает, обхватывает друга руками и крепко-крепко прижимает к себе; Ёсан издает краткий звук не то неудовольствия, не то несогласия, но протеста в его хрупком нет — если бы оно вспыхнуло в венах, это бы не осталось без внимания. Уён потирается щекой о щеку: тепло; Уён зарывается пальцами одной ладони в отросшие волосы на затылке: мягко; Уён глубоко вдыхает аромат сандалового дерева, школьных прописей и отчаянной мечты, и ему хорошо. Ёсан похлопывает его по боку, неловко, точно не зная, насколько смело должен касаться в ответ, и его дыхание растворяется на шее Уёна, превращаясь в защитную оболочку на его такой слабой душе. Для громкого и разговорчивого Уёна тишина Ёсана становится единственным и самым верным спасением. Он осознает это и долго мечется, стоит Ёсану уйти из компании. Уён не один, так-то: кругом полно народу, друзей, да и расставания — естественный финал любого общения, в этом нет ничего необычного. Но Уёну плохо, Уёну не хватает тишины, Уён задыхается от паники по вечерам, потому что у него попросту нет сил — а брать их откуда-то надо. Выжженный досуха, все больше избегающий зеркал он отыскивает контакты заново. Снова стоит напротив, боясь, что от него успели закрыться, смотрит в искристые глаза, на родимое пятнышко над скулами, на тонкие аккуратные пальцы. Ёсан улыбается — с облегчением. — Без тебя в моем мире слишком тихо и пусто, — мягко, невесомым голосом он проговаривает. — Я сам себе надоел. Уён заключает его в объятия, и в этот раз Ёсан просто обвивает его талию руками и тычется носом в висок, согревая краешек краснеющего уха и ничего не говоря вслед. Ему не нужно благодарить Уёна, что тот бросил большую компанию ради неизвестности. Или что Уён нуждается в нем не меньше, чем в Уёне нуждается Ёсан. Всё это говорить не обязательно, потому что не для всей истины в этом мире нужны слова. Невербальное общение так недооценено. — Спасибо, — становятся самые частые слова Ёсана, когда у них всё выходит. Всё — награда за старания, вложенную жизнь, часы самоненависти, диет и ограничений, когда Уёну убить себя хотелось из-за несовершенств и несоответствия идеалам. После дебюта они сидят прямо на полу комнаты вдвоём, и у Ёсана дрожат руки, и он целует Уёна в щеки, веки, переносицу, повторяя как в бреду: — Спасибо. Спасибо тебе. — Мы сделали это вместе, — Уён гладит его бока через домашнюю футболку. — Ты всегда делаешь для меня очень много, знаешь? Ёсан замолкает, когда Уён припадает к его губам. Только ресницы трепещут, отбрасывая короткие острые тени на исхудавшее от стресса лицо и горящее без треска и дыма сердце. Ёсан всё ещё молчит, но это не то же самое, что не говорить вообще. Уён слышит его в каждом шелесте движений и воспринимает кожей, словно вся чувствительность его натуры устремлена вниманием к этому юноше, и неправильного в том ничего нет. Это постоянная плата вниманием, которую они отдают друг другу — не из обязательств, без обсуждения, по чистому и обоюдному желанию. Это, кажется, зовут взаимностью. Обсуждать особо смысла нет. Под полуночным крылом Уён мечется, когтями кошмаров удушенный, в него лезвия тысячами впивается — остается умирать в агонии без шанса на самостоятельное выживание. Уён строит из себя сильного, а не деле глушит скулёж в пузе подушки, и у него сводит отчаянием скулы, и его тело напряжено до последней молекулы — энергия замыкается в беспрерывную линию. Кардиограмма показала бы один поток, луч без центра, и Уён бы не стал отрицать. Он жмурится и впивается ногтями себе в бедра, и колени болят, и хочется попросту выть. В такие моменты Ёсану не нужно что-то спрашивать. Он появляется безмолвно: спускается со второго яруса, тенью, чьи очертания во мраке плывут, и ночнику не нужно гореть, чтобы его сияние показывать. Уён никогда не зовет, у него нет сил звать. Ёсан приходит сам. Ёсан — бархатная тишина, шелковая нежность пальцев. Длинные фаланги, изящно очерченные костяшки, обжигающе теплые кончики пальцев. Ёсан умеет пользоваться этим всем: от поворота запястий до силы, идеально контролируемой, чтобы не сжать чересчур сильно и не оставить без внимания. Ёсан знает всё — сколько нужно вложить, все углы и все темпы, и Уёну порой кажется, что Ёсан вовсе не его друг, а скорее его человек, настолько легко и беспрепятственно Ёсан вливается в его ритмы, сплетается дыханием, ночь отгоняет. Ёсан двигает ладонью, слизывает стоны прямо с губ, не давая орошать подушку. Никогда ни о чём не спрашивает, ничего в ответ не требует, не просит, не предлагает. Уён дрожит, теряясь в этих сумерках – но в эти минуты ему становится легче, куда легче, и он знает, что Ёсан не стал бы к нему спускаться, если бы не хотел. Это так в его стиле — это его личный вид поддержки. Не потому что мембер, а потому что Уён. Ёсан не стал бы делать подобное ни для кого другого, и Уён ему за это благодарен. Ёсан возвращается к себе так же безмолвно, как появляется. Ему не нравится спать на узкой кровати вдвоём: они оба пихаются, беспорядочно дрыхнут, ногами переплетаясь, и наутро слишком жарко. Так что Ёсан спит у себя. Напоследок в лоб целует, жест — а слова очевидны: «Я рядом с тобой, я тебя слышу, я тебя чувствую». Уён таскает ему сладости из запасов стаффа и во всех красках описывает, какие движения сегодня выучил и как сумел смонтировать мемный видос из моментов с пьяными хёнами, а Ёсан грызёт зефирки и слушает — не потому что не может ответить, а потому что отвечает тишиной. В этом весь Ёсан с его робкими смешками, пронзительными глазами, руками ласковыми, и от него Уён никогда не устаёт. А потому говорит и говорит, а потому расслабляется и чувствует себя живым, и все кошмары, загоны, комплексы — становятся не так важны, как мерещатся в иных окружениях, и Уён начинает существовать свободнее. Тишина сворачивается в его объятиях и кладёт голову ему на плечо, в шею утыкаясь и согревая размеренным дыханием, и Уён ценит её больше любых звуков, мелодий и голосов — потому что это его тишина. Его Ёсан. И Уён умеет этим дорожить.