Просто подожди, Ваньнин

      На протяжении всей своей жизни Чу Ваньнин полагал, что судьба не строит перед человеком непреодолимых преград. Он едва видно морщился, слушая оправдания студентов на экзаменах, сводил к переносице раскидистые брови на просьбы деканата ставить оценки студентам чуть выше, ведь они так стараются.       И всегда отказывал.       Чу Ваньнин свято верил в то, что нет на свете такой вещи, которую человек не может покорить усердным трудом и своими стараниями. Будь то учеба, работа или свой собственный страх. Чу Ваньнин считал себя единственным владельцем собственной жизни.       Однако, по всей видимости, он ошибался.       Серый малоэтажный дом напротив казался неприступной крепостью, рассекающей небеса шпилями антенн. Ваньнин сделал неуверенный шаг вперёд. Жёсткие каблуки туфель ровно врезались в асфальт, не проволакиваясь по нему ни цуня. Снова замер. Капля пота противно скатилась от корней собранных в высокий хвост длинных волос, от чего Ваньнин едва заметно передёрнул плечами.       Чудовищная жара стояла практически неделю. Из-за нее деревья вокруг недвижимо застыли, а дорога под ногами будто бы плавилась, пружиня под его шагами непривычно шатко. Да, дорога. Не могли же Ваньнина подводить собственные ноги? Вот уж вздор. Чтобы доказать себе, что его поступь все так же крепка, Чу Ваньнин сделал ещё несколько шагов вперёд. Сердце испуганной птицей затрепетало в груди так непривычно, что пришлось остановиться. Вдалеке просигналил автомобиль.       Ваньнин слегка подрагивающей ладонью поправил всегда до идеального выглаженную белую рубашку, плотными манжетами охватывающую аристократично тонкие запястья, стряхнул невидимую пылинку с нежно-бежевых брюк. Было жарко. Однако Чу Ваньнин и представить не мог ситуацию, в которой он — педагог одного из лучших университетов их небольшого городка — предстал бы перед учениками в ином виде. Абсолютно недопустимо.       Светлый коричневый галстук стягивал горло так, что становилось тяжело дышать. На протяжении всего пути: по шумным улицам, в душном переполненном автобусе и под палящим солнцем Ваньнин то и дело порывался ослабить завязки. На мгновение становилось легче. Сейчас, замерев чуть в отдалении от стальных дверей подъезда, он попытался успокоить от чего-то сбившееся дыхание и слегка спустил узел чуть ниже, на ключицы. Ваньнин задумчиво повертел его между пальцами, свёл к переносице стрельчатые брови и с раздражением сорвал галстук с шеи.       Его запихнули так глубоко в карман, словно Ваньнин пытался спрятать улику. Казалось, что стыдливо запрятанный галстук мог сразу выдать его волнение — яркий маркер совершенного преступления. После секундного колебания верхняя пуговица также оказалась расстёгнута. Дышать стало и правда легче.       Вокруг было жарко.       Душно.       И хотелось конфет. Очень хотелось.       Тяжёлое дыхание постепенно успокоилось. Надо было давным-давно снять этот галстук. Из-за жары Ваньнин становился нетипично нервным: то и дело теребил пуговички на манжетах, поджимал губы. Абсолютно точно из-за жары. Чу Ваньнин убеждал себя в этом на протяжении всей, бесконечно долгой, но одновременно с этим слишком короткой дороги. Несомненно из-за жары.       Его подрагивающие руки никак не могли быть связаны с этим нависающем тяжёлой горой домом. Никак не могли быть связаны с окнами на втором этаже, плотно закрытыми тяжёлыми шторами. И уж совершенно точно не связаны с человеком, который за ними находится. Нет, разумеется нет.       Учитель не имеет права интересоваться учеником — это неприемлемо, противно и грязно. Чу Ваньнин говорил себе эти слова как мантру на протяжении долгих учебных месяцев. Старательно отводил глаза на лекциях, холодно резал взглядом, стоило Ему выловить Ваньнина в коридоре по время перерыва. В какой-то момент показалось, что он сможет спрятать глупые чувства подальше за ребра, избавится от противных мыслей, что вскользь проносились в голове. «О Боги, почему у него такие большие ладони?» «Ему идёт новый стиль в одежде.» «Это что, засос?..» От этого было тошно, скверно так, будто душу обмазали мазутом. Но Чу Ваньнин ничего не мог с ними сделать. Оставалось лишь ждать, пока Он закончит университет и упорно выжигать в душе все порочные желания.       — Учитель?.. — неуверенно окликнули практически над самым ухом.       Больших волевых усилий стоило не малодушно подпрыгнуть, а все-лишь с едва видной заминкой повернуться на разочаровывающе-знакомый голос позади.       Ши Мэй.       Сколько бы раз Чу Ваньнин говорил, нет, наказывал себе относиться ко всем ученикам одинаково беспристрастно, только вот от вида высоких скул и статной фигуры начинало в спазме сводить горло. От этого ощущения, совершенно неподобающего его статусу, тошно было более, чем от не взаимной влюбленности. Чу Ваньнин кивнул, не начиная первым разговор. Ши Мэй кротко улыбнулся, осмеливаясь подойти чуть ближе — пакет в его руках зашуршал об одежду. Он склонил голову на бок, чтобы поймать взгляд учителя, заметно нервничая, заправил прядь отпущенных до плеч волос за ухо.       — Вы здесь из-за Мо Жаня? — Вопрос прозвучал опасливо, будто собеседник на мгновение засомневался в своих словах.       Чу Ваньнин утвердительно хмыкнул. От плотной жары, что стояла в воздухе, голос получился слегка хрипловатым.       — Я пришел отдать документы. Он должен был забрать их ещё вчера.              — Ох-х, — глаза Ши Мэя округлились. Он вскинул руку, вновь заправляя волосы за ухо, растянул губы в извиняющейся улыбке. — А-Жань опять все забыл… Прошу прощения, учитель.       Лёгкий поклон. Чу Ваньнин недовольно дёрнул плечом, отмахиваясь от чужих пустых извинений.       — Нет нужды извиняться.       «Ты не его совесть», — мелочно добавил он про себя. Стрельнув глазами на неловко замершего рядом студента, Ваньнин в порыве внезапной смелости вновь зашагал прямо к дому. Быстрый шорох ног, догнавший его через несколько мгновений, не стал неожиданностью.       — Учитель, вы позволите?..       Ши Мэй придержал железную дверь, пропуская Ваньнина вглубь едва прохладного подъезда. Металл громко хлопнул, оставляя луч яркого света снаружи. Ши Минцзин поравнялся с Ваньнином, и их разница в росте, не сильно заметная в больших аудиториях университета, сейчас больно резанула по самооценке. Чу Ваньнин отвёл глаза от точеного плеча. Как же глупо. Бессмысленно и глупо.       Запутавшись в клубе сложных, гудящих в груди чувств, он спросил с фальшивым равнодушием:       — Тоже к Мо Вэйюю?       Кажется, что Ши Мэй не ожидал вопросов в свой адрес, от чего едва-видно споткнулся об ступени. Если бы Ваньнин смотрел юноше в лицо, то заметил бы румянец, расползающийся по щекам. Но он старательно отводил взгляд, делая вид, что его совершенно не беспокоит ни заданный вопрос, ни приближающаяся дверь чужой квартиры.       — Д-да, мы хотели делать совместный проект.       Ваньнин хмыкнул, чуть притормаживая и открывая возможность Ши Мэю самому сообщить другу о прибытии. Несмотря на то, что в тенистом подъезде было гораздо прохладнее, чем снаружи, внутри все сильнее росло раздражение. Начинали нервировать и медленно тянущиеся как патока мгновения тишины за дверью, неловко переминающийся с ноги на ногу Ши Минцзин, собственная рубашка, в миг почему-то показавшаяся слишком спирающей дыхание и, упасите боги, взмокшей от пота. Все тело будто мгновенно одеревенело, снова стало тяжело дышать и Ваньнин ненароком потянулся ко второй пуговице, неловко пытаясь расстегнуть ее одревесневшими пальцами.       «Надо было остаться дома…» — лихо пронеслось в голове. Говорил же Чжэньюн, останься, А-Жань заберёт все на следующей неделе. Сердце замерло и вновь бросилось вскачь, когда по ту сторону двери послышались ленивые шорохи. Но нет, сам ведь отказался, сам решил поехать. Ничего же не случится… Ваньнин выдохнул, в попытке успокоиться. Да и правда, что же может произойти?..       Щелчок.       Громкий скрип петель.       Чу Ваньнин приосанился: расправил плечи, едва видно тряхнул собранными в хвост волосами, запуская немного свежего воздуха под воротник рубашки. Он мазнул взглядом по облупленной краске у пола в последнем судорожном мгновении и резко вскинул глаза.       Захотелось тот час же зажмуриться — до цветастых кругов под веками и полной темноты.       Мо Жань стоял на расстоянии вытянутой руки и был абсолютно голым.       Практически целую секунду Ваньнин не отрываясь смотрел на обнаженные широкие плечи и вздыбленные под влажной кожей ключицы, не понимая, на что, собственно, он смотрит. Осознание ударило подло, заставляя дыхание в одно мгновение остановиться в горле, а сердце, кажется, вообще перестало биться. Косяк двери противно скрипнул, когда молодой человек сжал его ладонью, навалившись на него всем телом. Кожа на в меру подтянутых руках натянулась, вздувая дорожки различимых вен, подчёркивая плавные изгибы мышц у самых плеч. Покрытая бисеринками пота, она едва видно поблескивала в рыжем свете подъездного окна, отливала чем-то ржаным, медным, словно молодой человек проводил свои дни за трудом на пшеничном поле, а не в полумраке квартиры, темнеющей за его спиной.       — Ши Мэй!..       Чу Ваньнин вздрогнул слишком ярко и позорно. Сердце заколотилось в ушах, которые в мгновение ока запылали от низких грудных интонаций. Чужой голос бархатом прокатился по тяжелому воздуху, зазвучал словно у самой шеи, опаляя чувствительную кожу горячим дыханием. Кадык Ваньнина непроизвольно дернулся, но даже судорожно сглотнуть не получалось от того, как в одно мгновение горло напрочь пересохло.       Мо Жань почесал щеку — ногти царапнули по едва темнеющей щетине, широкая аккуратная ладонь криво прикрыла разинувшийся в широком зевке рот. Взгляд Ваньнина приковала слегка покрасневшая кожа предплечья, которая была покрыта сетью едва заметных отпечатков от мятого постельного белья. Она выглядела чертовски горячей, казалось, только слегка дотронувшись можно получить ожог. Ваньнин почувствовал ее тепло на кончиках пальцев, почувствовал, как обхватывает крупное предплечье ладонью, вжимаясь в тугие мышцы и сухожилия. Это едва уловимое ощущение пустило волну мурашек, электрическим разрядом пронесшуюся от самой шеи по всей спине.       В попытке отвлечься от постыдной фантазии Ваньнин резкой отвёл взгляд в сторону. И только в этот момент осознал, насколько плачевным оказалось его положение. Всё остальное тело, было по́лно подтянутыми мышцами, мягкими изгибами оформленного пресса и… святые боги… всего-лишь одними тонкими боксерами. Только благодаря абсолютно высушенному горлу у Ваньнина получилось сдержать пораженный всхлип. Ресницы затрепетали, скрывая его шокированный поплывший взгляд. Потому что это… Все это…       Немыслимо.       Постыдно.       До пылающих ушей развратно.       Мо Жань напротив улыбался своей самой светлой улыбкой: обнажая слегка заострённые верхние клыки, щуря в приветствии темные глаза. И в этот самый момент Чу Ваньнин был готов признаться: он рад тому, что его практически не видно за высоким Ши Мэем. И в какой-то степени даже рад, что эта солнечная улыбка предназначалась не ему, потому что в обратном случае… Он не был уверен, что смог бы пережить этот день…       Потому что теперь постыдный шепоток, бродивший среди студентов и каждый раз заставляющий Ваньнина потерянно сводить в смущении брови, в одно мгновение обрёл внушительное доказательство.       Чу Ваньнин решил развернуться и уйти.       Взять, развернуться и…       — Ох, Учитель, вы тоже здесь.       Потребовались все силы мира, чтобы не вскрикнуть. Ваньнин вскинул глаза, стараясь вложить в свой взгляд лёд целого севера, молясь богам, чтобы Мо Жань не понял, куда он завороженно смотрел всего мгновением ранее. Пожалуйста, только не… Чернота чужих глаз пленяла. Казалось, взгляд Мо Жаня стал ещё темнее, лишаясь любых солнечных отблесков. Он обволакивал, как топкое болото, тяжёлой трясиной ложился на плечи и сковывал дыхание.       Невыносимо.       — А зачем, собственно, вы пришли… — Мо Жань сощурился, так и не выпуская Ваньнина из плена собственных глаз, —… Учитель?             От вкрадчивых интонаций что-то закопошилось в районе желудка, оборванным выдохом сорвалось с приоткрытых губ. Этот вопрос повис в воздухе, и Чу Ваньнин с силой попытался прийти в себя, путаясь в смешанных мыслях. Он сделал было шаг вперёд в попытке сказать в ответ хоть слово, но тут Ши Мэй внезапно произнес:       — А-Жань, неприлично задавать вопросы вот так, прямо с порога…       Он повел глазами в сторону Ваньнина, но быстро перескочил взглядом обратно в сторону двери — облизал губы, будто в волнении.       — Простите, учитель. Тут ужасно душно… Пожалуйста, давайте пройдем внутрь. Я поставлю нам чай.       Казалось, что все опоры и стены в душе в один миг с грохотом посыпались. Сразу все на свете шло не так. По пути сюда Чу Ваньнин столько раз подумал о том, как именно должна пройти из встреча. Он продумывал все свои жесты, интонации, подчиняя свое тело до четких и выверенных действий. Однако все это… было попросту не запланировано. Весь план, все ожидания рассеялись по ветру, оставляя Ваньнина судорожно искать новую опору, заново выстраивать модель поведения. И это было настолько неожиданно, что он лишь только кивнул на предложение, цепляясь за мягкие нотки голоса, как за спасительный круг.       И слишком поздно понял, что совершил ещё одну ошибку.       Ши Мэй радостно улыбнулся: его спина расправилась, словно он скинул груз с плеч. Он первый направился внутрь, оттесняя Мо Жаня плечом, и абсолютно панибратски бросая ему:       — Ты бы хоть прикрылся, что ли… Не стой в проходе.       Ваньнин с тяжёлым сердцем осознал, что шанс выйти из этой ситуации с наименьшими потерями растаял вместе с фигурой Ши Мэя, скрывшейся в недрах квартиры. Мо Жань слегка посторонился, но все же не отошёл полностью. Ваньнин боялся поднять на него глаза, прекрасно осознавая, что тот внимательно смотрит в ответ. Взгляд Мо Жаня на себе ощущался щекотным дыханием у самой кожи, заставлял ныть корни волос на затылке.       На протяжении всей своей жизни Чу Ваньнин полагал, что судьба не строит перед человеком непреодолимых преград. Однако в данный момент, просто взять и переступить порог, показалось настолько непосильной задачей, что впервые в жизни Ваньнин задумался над тем, чтобы сбежать, поджав хвост. Мо Жань в немом вопросе склонил голову. Прядь спутанных волос небрежно упала ему на лоб, от чего небритое, слегка отекшее ото сна лицо стало выглядеть более трогательно. Под горлом что-то неприятно засаднило, и Ваньнин сделал над собой отчаянное усилие, чтобы просто пройти мимо пышущего жаром молодого тела.       Оценивая произошедшую ситуацию уже потом, гораздо позднее, Чу Ваньнин злился на себя за то, как просто, оказывается, было вывести его из себя. Мо Жань даже не пытался ничего предпринять для этого: не пошевелил ни единым мускулом, не сделал ни единого неприличного движения в его сторону. Он только стоял, вежливо придерживая входную дверь, только смотрел, слегка приподняв брови.       И только низко произнес вслед закрывшейся с щелчком двери:       — Чувствуйте себя, как дома…       Ваньнин с силой сжал ткань на брюках, чтобы случайно не выдохнуть в громком хрипе.       Мужчина постарался, изо всех сил потупив глаза в пол, проскользнуть за высокой спиной Ши Мэя, по всей видимости, на кухню. У него даже получилось сделать несколько неуверенных шагов вглубь. Но Ваньнин ошибся, стоило лишь мельком, только ради любопытства, бросить несколько взглядов по сторонам. Распахнутая настежь межкомнатная дверь не оставила ни шанса на отступление. Взгляд приковали скомканные темные простыни застывшей в беспорядке кровати. Одеяло сползло практически на пол, а подушки ютились друг к другу, сильно смятые, скособоченные. Шторы на занавешенном окне мерно колыхались, пуская в темный уютный полумрак лучики солнца. Вся атмосфера вокруг буквально кричала о том, что в этой кровати ещё совсем недавно спали, согревая душный воздух тяжёлым дыханием. Ваньнин смог услышать шорох кожи по грубым простыням, увидеть, как подушки подгребались сильной рукой под тело в удушающем объятии.       Он тут же отвёл глаза.       Это все… было слишком.       Ваньнин только краем сознания смог отметить, как Мо Жань, все это время следовавший попятам, скрылся в ванной. Перед глазами плясали темные пятна чего-то, что с натяжкой можно было бы назвать смущением и стыдом: Чу Ваньнин до ужаса боялся дать правильное название этому чувству, что сейчас выедало ему живот и размягчало кости. Окно впереди резануло глаза светом, когда Ши Мэй провел почти превратившегося в медузку Ваньнина на кухню.       Плита оглушительно громыхнула — юноша тут же засуетился, чтобы действительно вскипятить чай. Принесённый им пакет неаккуратной кучей лежал на столе, просвечивая внутренностями с коробкой сладостей.       — Секунду, Учитель, вы пока садитесь! — Он критически осмотрел поверхность стула и отряхнул с него невидимую пыль. — Я купил миндальное печенье: тут немного, но на троих точно хватит!..       Звуки его голоса вывели Ваньнина из того небытия, где он пребывал последние пару минут. Вмиг обострились звуки вокруг: шипение чайника, гул воды за стенкой, шуршание пакета, из которого Ши Мэй доставал коробку. Вмиг стало неуютно, Ваньнин почувствовал себя каким-то огромным и неповоротливым на крохотной кухонке, по которой очень проворно и привычно сновал Ши Мэй. Он боялся лишний раз пошевелиться, чтобы не сбить гору поставленной друг на друга чистой посуды на тумбе, не задеть стул, который точно с громким скрипом проедется по полу. Все вокруг казалось до смешного хрупким и чужим, а Ваньнин — слон в посудной лавке, белая ворона. Совершенно чужой этому месту человек.       Шум воды за стенкой оборвался. Чайник со свистом был снят с плиты. В тот момент, когда Ши Мэй потянулся за третьей чашкой, Ваньнин смог собрать себя в единое целое и неловко пробурчать:       — У меня сегодня дела, я не планировал задерживаться.       Кажется, что рука Ши Мэя слегка дернулась. Он замер, приоткрыл рот в попытке что-то возразить, но сразу же закрыл. Что… что не так он сказал? Прозвучало странно? Грубо? Ему явно стоило отказаться от предложения еще давно, не заходя в квартиру. Нет, еще раньше, на улице, когда юноша вызвался его проводить. Но тогда… От мысли, что в таком случае Ваньнину пришлось бы столкнуться с раздетым Мо Жанем полностью наедине, волоски на руках встали дыбом. Нет, Ваньнин бы не пережил это. Не смог мы сдержать лицо: залился бы предательской краской, поплыл взглядом и запутался словами. Выдал бы все самое сокровенное, что до сих пор хранил глубоко-глубоко в сердце, на блюдечке и своими руками вручил бы Мо Жаню нож. Спрятавшись за спиной Ши Мэя в тот момент, он выиграл себе несколько спасительных секунд — это уже стало достойной платой за всё неудобство, которым Ваньнин сейчас захлебывался.       Ши Мэй выглядел растерянно, перебирая в руках приготовленную для Чу Ваньнина чашку, и в нервной задумчивости поджимал губы. Ваньнин же решил ковать железо, пока горячо, и вытащил все это время прижатую к груди рукой папку с документами. За весь путь он на столько сросся с ней телом, что сразу же ощутил себя потерявшим последнюю защиту. Как моллюск, выцарапанный из раковины, как повернутый к верху пушистым пузом кот. Ужасное ощущение: захотелось тот час же обхватить себя руками в защите. Ваньнин положил бумаги на стол, слегка дотронувшись до него кончиками пальцев, проверяя не мокро ли. Цепанул краем глаза притихшего Ши Мэя и постарался неумело утешить:       — Все хорошо, не хочу вам мешать.       — Но вы совсем не мешаете, Учитель! — Ши Мэй встрепенулся, будто зацепившись за спасительную нить.       — Да-а, не мешаете… — неожиданно раздалось сзади, близко настолько, что волосы на шее в одну секунду встали дыбом.       Ваньнин проиграл. Он вздрогнул всем телом, а сердце застучало о ребра настолько сильно, что на несколько мгновений не было слышно ничего, кроме гула крови в ушах, и не видно ничего, кроме темных пятен перед глазами. Только полная беспомощность новорожденного котенка удержала Ваньнина от того, чтобы еще более позорно не вскрикнуть и, может быть, даже отскочить. Только полное оцепенение в мышцах и сухожилиях позволило не шарахнуться в сторону, а просто заторможенно повернуться, тот час же встречая взглядом большую прозрачную каплю, подрагивающую на медовой коже.       Она дрожала, как осиный лист, цепляясь за сильную шею, но не выдержала: медленно, словно нехотя, она поползла ниже, описала дугой резкий твердый кадык, задержалась на ключице по ощущениям на вечность, но от глубокого вдоха, сотрясшего грудь, стремительно скатилась еще ниже. Захотелось зажмуриться, но тело перестало слушаться. Глаза неотрывно следили за каплей, которая прочертила кривую линию по груди и проползла в опасной близости, о боги он больше никогда не сможет смотреть Мо Жаню в лицо, от собранного темного соска.       Ваньнину удалось моргнуть: взгляд тут же затуманился, а уголки глаз начали чесаться, наверняка покрасневшие. Мо Жань за время в ванной умылся и нацепил на себя шорты, но лучше не стало, ни чуть не стало! Вода капала с его подмоченных волос, ударялась о кожу, едва не вскипая. Пропитывала потемневшую резинку шорт, десятками бликов подсвечивала каждую неровность подрагивающих в дыхании мышц живота.       Ужасно.       Недопустимо.       До подрагивающих коленей горячо…       Горячо настолько, что мысли улетали из головы перелетными птицами. Настолько, что Ваньнин не мог вспомнить почему он здесь и зачем пришел. Настолько, что единственным желанием оставалось только желание проследить весь этот путь по коже своим языком, и даже это ощущение, испуганно забесновавшееся в груди, не смогло вывести из беспомощного ступора.       Чу Ваньнин мог лишь надеяться, что Сюэ Чжэньюн будет снисходителен к нему, когда Мо Жань расскажет ему о грязной влюбленности своего учителя.       — Оденься! — Голос Ши Мэя прозвучал слишком громко для маленькой кухни и разрушающейся жизни Ваньнина. — Как тебе совесть ещё позволяет в таким виде рассаживать?!       Мимо пролетела футболка, видимо сдернутая юношей с батареи. Мо Жань поймал ее, невольно переводя взгляд на друга, и Ваньнину удалось встряхнуться в стремительном рваном выдохе. Кажется, что кончики пальцев похолодели настолько, что сейчас отвалятся, а уши, наоборот, вспыхнут ярким пламенем. Нужно было успокоиться. Но стоя здесь — на чужой кухне, в чужой квартире — сделать это было настолько же невозможным, как и прийти не расчесавшись на пары.       Мо Жань фыркнул, когда футболка стукнулась ему о грудь, и закатил глаза. Стремительным движением накаченных мышц он натянул на себя одежду, скрывая обнаженную кожу. Ох, Ваньнину показалось, или на кухне действительно стало легче дышать? В порыве вспыхнувшей решимости он смело вскинул на Мо Жаня глаза и встретил хитрый прищур. Молодой человек смотрел на Ваньнина, открыто оглядывая с головы до ног темными смоляными глазами. Чу Ваньнин заледенел.       — Ох, прошу прощения, — лениво, балансируя на грани сарказма, протянул Мо Жань. Он потупил взгляд во мнимом смирении, — Учитель оказался столь неожиданным гостем, что я не успел вовремя сориентироваться.       Мо Жань побитой собакой заглянул Ваньнину в глаза, но от того, что он был выше мужчины головы на полторы, Чу Ваньнин не перестал чувствовать себя трясущимися кроликом у разинутой лисьей пасти.       — Извините, Учитель, если я смутил вас. — Протянул он, давя улыбку в уголке губ.       Ваньнин ощутил, как шея начала покрываться розовыми пятнами возмущения. В груди катастрофически не хватало воздуха для изобретательного ответа: хищнический взгляд Мо Жаня завораживал. Поэтому Чу Ваньнин решил сделать единственно возможное и подобающее взрослому человеку решение — сбежать, попытавшись окинуть Мо Жаня своим самым презрительным и холодным взглядом. Его хватило на скомканное:       — Можешь не думать, что меня можно взволновать чем-то подобным. — Ваньнин дёрнул губами в подобие усмешки.       Кролик попался в мягкие лисьи лапки, заворожённый и отвлечённый блеском её зубов.       Мо Жань насмешливо дёрнул бровью, отступая ровно настолько, чтобы Ваньнин мог пройти мимо в неприличной близости. Вслед ему донеслось невинное:       — Ах, Учитель уже не хочет остаться на чай?       Чу Ваньнин обернулся. Ведь так делали все воспитанные взрослые люди: не бросали слова едва слышно в попытке убежать, не прятали глаза, теряясь в узорах пола, а разговаривали, находясь как минимум лицом к лицу к собеседнику. Хотя не то, чтобы все предыдущее можно было назвать осмысленным диалогом. Но да, Чу Ваньнин обернулся и умудрился даже прийти в себя на столько, чтобы с посильным спокойствием ответить:       — Нет, сегодня я занят. Всего хорошего.        Мо Вэйюй в притворном расстройстве опустил губы. Ваньнин мог бы повестись на это, если бы не глаза: темные, глубокие, разглядывающие Ваньнина с головы до ног, совершенно не таясь. От чужого тяжёлого внимания начинали подкашиваются ноги, сердце заходиться в груди испуганной пташкой, а в животе скручиваться непонятный узел, который давил, искушал. И о причине возникновения которого думать совершенно не хотелось...       Когда за его спиной захлопнулась дверь, воздух, до этого казавшийся густым и жарким, дунул в лицо освежающий прохладой. Ваньнин с сильной прикупил губу. Хотелось зажмурить глаза, зарыться под одеяло и лежать так до следующего понедельника. Хорошо, если бы иногда у его подушки появлялась плитка шоколада. А лучше две… или три. И откуда только взялась эта внезапная смелость?! С чего он вообще решил, что прийти самому будет хорошей идеей? Дрожащие пальцы вцепились в рубашку, смяв её в районе ноющего живота. Думать обо всем произошедшем совершенно не хотелось. Ваньнин даже попытался прогнать всё мешающее из ума повторением сутр, делая первые тяжёлые шаги вниз по лестнице. Но уже спустя несколько ступеней в голове остались лишь образы острых ключиц, сильных рук и звучали лишь два слова: "Впечатляюще незаурядный".       Вот черт.

***

      Этот день был самым жарким в сезоне: кожа вскипела нестерпимым жаром от малейших движений, было сложно дышать. Пот скапливался на коже, стекая тонкими ручейками по обнаженной груди, застилал глаза. Да, именно лето и изнуряющая жара была причиной того, что Мо Жань к вечеру задыхался у себя на кровати. В этом совершенно не были повинны отпечатанный на сетчатке распахнутый ворот всегда строго застегнутой рубашки и обнаженная под собранными волосами белоснежная шея. Которую хотелось прикусить, широко проведя по солоноватой коже языком, и не отпускать этого человека из своих рук всю жизнь.       Именно жара была причиной того, что тихие стоны вырывались из его приоткрытого рта, когда палец проходил, слегка нажимая и дразня, по набухшей головке, а в голове возникали грязные картины того, как его всегда собранный и строгий Чу Ваньнин бесстыдно подмахивает ему, лежа снизу, прикрывает покрасневшие влажные глаза и просит дать ему кончить. Или сидит у него на бёдрах — все с такой же неизменной прямой осанкой, кусая алые от безжалостных терзаний губы. Его грудь плоско выпячивается вперёд, соблазняя темнеющими на бледной коже сосками, а руки беспомощно скребут по напряжённому животу Мо Жаня, в попытке удержать равновесие под сильными толчками. Хриплый задавленный стон, что вырывается из его рта, когда Мо Жань находит удачный угол.       Или… Только палящее солнце виновато в том, что парень, сжимая себя и рвано проходясь по всей длине, с громким выдохом пачкает ладонь от одного прошибающего все нервы предположения, как эти обкусанные губы могут ощущаться на его члене.       «Трахну», — разморено и беззлобно подумал Мо Жань. — «Вот выпущусь в этом году и обязательно трахну».       Прямо в этой комнате, куда сегодня так затравленно смотрел его учитель, облизав Мо Жаня голодным поплывшим взглядом, на этой самой кровати.       Просто подожди, Ваньнин.