Поговорим?

Наталья сидела на кухне, стараясь не издавать ни звука, прислушиваясь к тому, что происходило в соседней комнате. Она ждала, держа в руках чашку чая и не замечая, как побелели от напряжения костяшки. Нельзя сейчас идти туда. Ее мальчики сами разберутся, не надо вмешиваться. Матвей же просил им не мешать, а он лучше знает, как общаться с сыном. Но как не мешать, если звуки, долетающие до кухни из Артёмкиной комнаты, рвут душу? Как не вскакивать на каждом хлопке ремня, как не порываться спасать сына? Нет, надо сидеть. Сидеть и ждать. Это ведь не первый раз, Матвей знает, что делает. Он не навредит. И спасать Артёма не надо. Он заслужил, наверное…

* * *

Матвей Александрович перевел взгляд с ремня, зажатого в руке, на сына, и снова не смог поверить, что все это действительно происходит. Когда там Артём получал в прошлый раз, в тринадцать? И с тех пор не давал ни единого повода. А сейчас ему шестнадцать, а он лежит тут и пытается играть в партизана под отцовским ремнем. Штаны валяются на полу, рядом с диваном, из кармана торчит пачка сигарет — меньшее из зол на сегодня. Матвей Александрович не хотел браться за ремень, правда не хотел. Он убеждал себя, пока ехал за сыном, что это какое-то недоразумение, что они поговорят и во всем разберутся. Ну не мог же его сын и правда своровать? Как выяснилось — мог. А вот выяснить зачем не получалось. Артём упорно молчал всю дорогу из магазина, молчал, когда они приехали домой. Он послушался, когда Матвей Александрович, тогда еще спокойно, попросил его подождать у себя, но больше ничего. Наташенька, разумеется, кинулась к ним с вопросами, но Артём на них отвечать отказывался, а Матвей Александрович просто не мог. Пришлось оставить жену дожидаться их в неведении, а самому идти разбираться. Заходя в комнату сына, Матвей Александрович все равно не думал, что возьмется за ремень. Конечно, воровство — это ужасно, но ведь важна причина. — Ну что, Артём, поговорим? Тон спокойный, максимально доверительный. Артём же хороший мальчик, умный, добрый. Он бы не стал просто так воровать. Что-то случилось. В ответ — тишина. Сидит на кровати, насупился и молчит. — Артём, зачем было воровать? Снова тишина. Матвей Александрович почувствовал, как через спокойствие начинает стучать сердитость. — Артём, я задал вопрос, — уже строже. — Я слышал. Ответил, прогресс. Но дерзости в голосе многовато… — Ответь, раз слышал. — Чё тебе ответить? — Зачем воровал? — Захотелось! — С кем был, что воровать захотелось? — Один. — С кем ты был, Артём? — Ни с кем! Врет же, паршивец. Хорохорится сидит. Ничего, спесь собьется, заговорит. — Артём, либо мы говорим нормально сейчас и решаем проблему, либо… Матвей Александрович запнулся, слишком поздно поняв, что именно начал говорить, но Артём ждать не стал. — Либо чё? — Либо я сделаю то, чего мне не приходилось делать уже давно, — закончил Матвей Александрович, понимая, что пути назад нет. Артём внимательно посмотрел на отца. Не поверил, конечно, сколько уже лет прошло. — Не станешь! Мне уже шестнадцать! Снова храбрится, ни тени страха не показывает, только дерзость. — А мне сорок. Стану, если вынудишь. Артём посмотрел внимательно исподлобья, а потом сделал то, чего Матвей Александрович не ожидал — встал, быстро, будто не давая себе времени передумать сдернул штаны, бросил их на пол и улегся животом на кровать. И даже бровью не повел, когда из штанов выпали сигареты, паршивец. Матвей Александрович недоуменно уставился на эту картину. Ладно, с сигаретами потом, голая задница на диване сейчас важнее. Он потянулся к пряжке брючного ремня, на мгновение замер. Ремень узкий и жесткий, как бы не переборщить… Но не идти же теперь на поиски чего-то помягче. Да и Артём сам напросился, мог просто все рассказать, а не строить из себя героя. Пусть терпит теперь, глядишь быстрее заговорит. Справившись с приступом жалости к, хоть и выросшему, но ребенку, Матвей Александрович вытащил ремень из брюк, сложил его вдвое и задумался. Вот и что теперь, бить, пока сил не останется? Нет, так точно дело не пойдет. — Может, поговорим спокойно, без всего этого? — Да пошёл ты! — Скажи, если передумаешь, — вздохнул Матвей Александрович и в первый раз опустил ремень на зад сына. Артём дернулся, явно отвыкнув от такого, забыв, какой бывает боль от ремня. Матвей Александрович смутился, хотел было придержать руку, сделать следующий удар полегче, успокоился, размахнулся и ударил также. Артёму достается не сильнее, чем в прошлый раз, а ведь он теперь старше, вытерпит. Удары ложились один за одним, делая белые ягодицы Артёма в начале розовыми, потом красными. Сам же Артём, в начале старавшийся держаться, после полутора десятков стал стонать, а после трех — подвывать, явно жалея о своем решении. Когда новые полосы от ремня перестали быть видимыми на фоне общей припухлой красноты, Матвей Александрович остановился, провел ладонью по горячей коже на попе Артёма, заставляя того вздрогнуть. — Поговорим? Артём молчал, тяжело дыша, стараясь вытереть слезы с щеки о плечо. Наконец выдавил. — О чём? — Зачем ты воровал и с кем был? — Один я был, — повторил Артем, но уже не так нагло, не так уверенно. — Балбес ты, Артёмка, — грустно выдохнул Матвей Александрович, снова опуская ремень на его зад, целясь как можно ниже, скорее от отчаяния, чем от злости. — Ты один был только в конце, когда вас поймали, потому что те, кого ты так упорно защищаешь сейчас, сбежали и бросили тебя. Удар, потом еще один. Теперь Артём не стонал, он выл, и Матвею Александровичу хотелось верить, что дело не только в боли. — Они сбежали, а я приехал и забрал тебя, Артём. Удар. — Защищал тебя перед охраной. Удар. — Ни слова грубого не сказал. Удар. — Потому что я на твоей стороне, Артём. И я хочу помочь. Теперь Артём плакал. Не кричал, не выл, не просил остановиться, а тихо рыдал, уткнувшись лицом в матрас. Нового удара не было. — Твоим друзьям ничего не грозит, Артём. Сбежали и сбежали. Это ваше с ними дело. Но вот то, что ты воруешь с ними, а потом врешь мне — это мое дело, и с этим я хочу разобраться. Потому что ты мой сын, и я готов тебе помогать. Матвей Александрович снова посмотрел на ремень, переложил его в левую руку, а правую мягко запустил в Артёмкины волосы и потрепал по затылку, делая рыдания сына громче. Снова смутился, стал аккуратно поглаживать его по лопаткам. — Что случилось, сынок? — снова мягко, тихо, будто баюкая. — Просто объясни мне, зачем ты туда пошел? — На спор… Парни сказали, что мне слабо… Я правда один пошел, их в магазине не было. — Дурак! — не сдержался Матвей Александрович и отвесил сыну крепкий шлепок, заставляя Артёма охнуть. — Почему сразу не сказал? — Ты бы взбесился, — неловко выдавил Артём, приготовившись к новому шлепку, но его не было. — И ты решил взбесить меня сам? Артём промолчал. — Пойми, Артём, друзья — это хорошо, но при условии, что это хорошие друзья. Я не могу запретить тебе с ними общаться. Но ты парень взрослый, и должен понимать, что есть вещи, которые делать нельзя. Например воровать, или заставлять кого-то воровать. Они подстрекатели, а ты поплатился за это. Понимаешь? Артём кивнул. Он правда понимал, и от этого было только хуже. — Курить тоже они тебя научили? Матвей Александрович указал в сторону штанов, понимая, что сейчас получит честный ответ. — Я не курил почти, — зашептал Артём. — Они сказали, что все нормальные парни курят. Я не хотел отставать, купил пачку, чтобы была, выкурил пару штук при них… — Хотел казаться крутым? — Артём кивнул. — Знаешь, тяжело быть крутым, загибаясь от кашля. И в подсобке охранника ждать меня тоже не очень круто. Тебе бы пересмотреть список друзей. Артём наконец поднял голову, повернул красную мордашку к отцу. — Я понял, пап. Прости. — Простил. Еще когда приехал простил. И, наверное, даже не порол бы, если бы ты сразу заговорил. А теперь надо закончить, сынок. Еще десятка за сигареты. Ляг ровно.

* * *

Снова стало тихо. Тишина уже была, но в ней были слышны голоса, а после опять пошли шлепки и крики. А теперь тишина была абсолютной. Наталье стало не по себе. Почему голосов тоже не слышно? И плача? Неужели она и теперь должна сидеть и ждать? А вдруг что-то случилось… Нет, дальше сидеть нельзя. Просто невозможно. Наталья поднялась, помыла кружку, из которой так и не отпила ни глотка, и вышла из кухни. Замерла перед дверью, подумала, не постучать ли, но отбросила эту мысль. Лучше не так. Она максимально тихо повернула ручку и потянула дверь, стараясь быть как можно незаметнее. Если мальчики еще не закончили — мешать не надо. Дверь открылась без малейшего скрипа, и Наталья замерла на пороге, смутившись от увиденного. Ее мальчики явно закончили. Не просто закончили, а все решили и помирились. Иначе просто не могло быть. Матвей и Артём стояли обнявшись, положив головы друг другу на плечи. Оба уставшие, измученные, Артём с красным, влажным лицом, но оба улыбались. Наталья успела заметить, каким ярким стал зад ее сына, успела услышать тихое, немного насмешливое и смущенное: — Твои усы мне шею щекочут, пап. И не менее смущенное: — Потерпишь. Наталья вышла так же тихо, как и зашла, чувствуя какую-то неловкость от увиденного. Это ее мальчики, и они разберутся сами. Не надо мешать. Особенно теперь, когда они помирились.