Не отрывая взора от карих глаз

      Дазай Осаму все время говорит. Его голос не затихает ни на секунду. Чуе кажется, он может трещать без умолку сутки напролет.       Накахара стискивает зубы, чтобы в очередной раз не дать волю кулакам, когда этот голос, волнующий его до кончиков рыжих волос, проходится по его личности в сотый раз на дню. Что теперь? Низкий рост? Надоело, Осаму, придумай что-нибудь еще. Любимая шляпа, которая так тебя заводит бесит? Это твоя проблема. А ты — моя проблема, Дазай, моя личная заноза в заднице!       Когда Чуя слушает, что и как говорит Дазай, для него главное — не смотреть в его красивые глаза. Их кофейный омут каждый раз затягивает его все глубже туда, откуда не будет возврата. Чуя понимает это, как никто другой. Он давно уже там.

***

      Пятнадцатилетний, он с недоумением смотрит в вытаращенный, горящий чистым безумием глаз такого же, как и он сам, пятнадцатилетнего мальчишки, когда тот в каком-то маниакальном забытьи расстреливает из автоматического пистолета, слишком большого для его подростковой ладони, мертвое тело. Дико хохоча, всаживает в него, пуля за пулей, всю обойму, пока Чуя не выбивает оружие из его руки, не в силах больше это терпеть. Что творит этот чертов придурок? Накахаре страшно, ведь Дазай не просто редкостный придурок. Он — настоящий безумец, отмороженный сукин сын. И Чуе кажется, что это безумие крайне заразно.

***

      Слишком много. Дазая слишком много в его жизни: они работают, тренируются и даже живут вместе, объединенные боссом в смертоносный дуэт убийц — Двойной черный. Слишком много ненависти вокруг них. В них самих ее через край, в Накахаре уж точно. Напарник все время заставляет его ходить по лезвию бритвы, доводя до белого каления своими шутками. Да, он не особо вырос за этот год, но сила его настолько велика, что он, шестнадцатилетний, давит многочисленных врагов, как мух, не только способностью. И лелеет мечту протянуть руку и, схватив напарника за забинтованную шею, сжать обтянутые тонкой черной кожей дорогих перчаток пальцы так сильно, чтобы единственный, не скрытый повязкой, глаз Дазая перестал взирать на Чую высокомерно-насмешливо, а его поганый рот захлопнулся навсегда. Но Накахара прекрасно знает, что никогда этого не сделает. И не только из-за того, что при таком раскладе использование Порчи станет для него смертельным.

***

      Несмотря на непрекращающиеся попытки самовыпилиться и то, что его тело уже сплошь покрыто слоями бинтов, семнадцатилетний Дазай обалденно красив и пользуется своей красотой, напропалую флиртуя буквально со всем, что движется, и всегда с неизменным успехом. Чуе нет нужды проверять его чары на себе. Он возненавидел бы самого себя еще сильнее, если бы Дазай ненароком узнал, что его милый маленький напарник уже попал. Попал гораздо сильнее, чем тогда, когда проиграл Дазаю желание быть его верным псом пожизненно. И пропал. Навсегда.

***

      «Больно», — беззвучно произносит Дазай побелевшими губами, но Чуя понимает его без труда. Только запредельная боль, которую Дазай так не любит, может заставить напарника сейчас что-то произнести. Он быстро теряет силы от большой кровопотери.       После завершения очередной миссии Чуя вытащил Дазая на себе из разрушенного здания. И теперь, стянув перчатки, обнаженными ладонями зажимает большую рваную рану на его боку в ожидании помощи. И изо всех сил сдерживается, чтобы не начать на чем свет стоит костерить напарника за неосторожность и самонадеянность. За то, что снова так глупо подставился. Он не обращает внимания на кровь, струящуюся сквозь его тонкие пальцы и окрашивающую их багровым, потому что не может оторвать взгляда от широко распахнутых карих глаз с расширившимися зрачками, в которых мутно плещется запредельное страдание. И Накахара невольно стыдится своего желания отругать Дазая. Если бы он мог хоть как-то унять эту боль, погасить ее холодное пламя в любимых глазах, Чуя сделал бы это, не раздумывая.       Он не приходит к Дазаю в больницу, пока тот без сознания. Чуя навещает напарника позже, когда тот уже относительно бодр, весел и явно идет на поправку, потому что соблазнительно улыбается и стреляет своими красивыми глазами вслед молоденькой медсестре, вызывая у сидящего рядом Чуи отчаянное и запретное желание, чтобы эти чертовы глаза всегда смотрели только на него.       По-настоящему, бесповоротно и обреченно, Чуя тонет в его карих глазах в их первый раз. Секс, который никто из них не планировал, а Чуя даже в мечтах не представлял себе его реальную вероятность, оказывается просто волшебным. Они оба сильно пьяны и потому слишком смелы и раскованы наедине друг с другом. Чуя, давно потаённо вздыхающий по напарнику, допускает возможность, что Дазай сейчас просто в очередной раз жестоко над ним посмеется. Но напарник с ним осторожен и невообразимо нежен в каждом поцелуе, прикосновении и ласке, искренен в каждом своем движении. Он ни на минуту не отрывает от Накахары горящих сумасшедшей страстью глаз. Чуя безропотно погибает в них, согревающих и опьяняющих, как дорогой коньяк, слушая тихий голос напарника, произносящий невероятные слова, слова, в которых могла бы жить любовь. Он самый счастливый человек на свете.

***

      Восемнадцатилетний Дазай стоит в дверях их общей квартиры. Раннее утро, и Чуя только что проснулся. Потирая заспанное лицо, он стоит босиком в прихожей и смотрит на полностью одетого напарника с дорожной сумкой в руках. Тот глядит себе под ноги, изучая небрежно зашнурованные ботинки, и избегает поднимать взгляд на Накахару, которому очень хочется взглянуть сейчас в эти предательски-грустные щенячьи глазки. Повязки на его лице больше нет.       Дазай невнятно твердит что-то о свете и защите слабых, а Чуя до пляшущих в душе чертей хочет подойти, встряхнуть его и хорошенько приложить о стену. Замыслил уйти, не попрощавшись? Скатертью дорога, Дазай!       Он действительно подходит и жестко хватает уже почти бывшего любовника напарника за воротник плаща. Их взгляды наконец-то встречаются. Дазай вдруг наклоняется и целует Чую в губы, мягко сминая их своими, опасаясь, что за этим может последовать буря. Но тот неожиданно притягивает его ближе и отвечает на поцелуй, разжимая пальцы и выпуская из них ткань плаща. Поцелуй разрывается, Дазай исчезает за дверью и из жизни Накахары на долгих четыре года.

***

      Двадцатидвухлетние, время от времени они пересекаются на заданиях, ведь у тьмы и света случаются одни и те же проблемы и враги. Чуя тщательно избегает теперь смотреть Дазаю в глаза, чтобы не вытаскивать наружу то, что навсегда похоронил в своей душе так давно, что успел позабыть, каково это — вздрагивать всем телом, млеть до одури от одного только взгляда человека, которого любишь больше жизни. И встреча Накахары с бывшим напарником в подвале мафии только лишний раз доказывает, что ему нужно во что бы то ни стало держаться от Дазая подальше. Один неверный шаг, и его кровью и потом выстраданная карьера и грозная репутация главы исполкома мафии полетит ко всем чертям.

***

      Я бы, право, сказал мечтательно       Пару ласковых нежных фраз.       Только слушай меня внимательно,       Не отрывая взора от карих глаз.©       Это сообщение приходит на телефон Накахары и заставляет занервничать. С чего бы бывшему напарнику присылать ему подобное? В том, что это странное четверостишие пришло именно от Дазая, он не сомневается, хотя номер отправителя ему неизвестен.       Не размышляя больше ни секунды, он садится в машину. На максимально возможной в пределах города скорости, игнорируя все правила дорожного движения и с трудом удерживая себя от применения Смутной печали, чтобы добраться побыстрее, он мчится туда, где живет теперь бывший напарник. Хорошо, что вообще знает, где это. Тот факт, что Дазай может быть не дома, а черт его знает, где ещё, даже не приходит Чуе в голову. Вот только помимо этой странной уверенности, в его голове также настойчиво бьется частым пульсом шальная, непрошеная мысль, что он уже опоздал…       Буквально взлетев на нужный этаж, Накахара одним ударом вышибает входную дверь и, наступая на обломки, забегает в квартиру. Из-под двери ванной комнаты пробивается узкая полоска света. Он срывает дверь с петель…       Он опоздал как минимум на несколько часов.       Вода, окрашенная бурым, давно остыла. Тело, лежащее в ванне, наполненной чуть больше, чем наполовину, уже начало коченеть.       Дазай одет в ту же одежду, в которой Чуя не раз видел его после возвращения бывшего партнёра из небытия, только рукава рубашки закатаны до локтей, а с предплечий сняты бинты. Его поза расслабленна, голова покоится на бортике, и если бы не темная мутная вода, со стороны может показаться, что он просто принимает кровавую ванну, не сняв одежды.       Чуя смотрит на лицо с едва узнаваемыми, заострившимися смертью чертами. На длинные темные ресницы полуопущенных век, навсегда скрывшие от него любимые глаза, застывшие, невидящие и остекленевшие, вслед за своим неугомонным обладателем лишившиеся жизни и озорных искорок в глубине карих радужек. Он не может, не в силах поверить в то, что видит. Ноги предательски подкашиваются, и он падает на колени, не чувствуя боли от удара о кафельный пол ванной. Глаза щиплет от слёз, которые ему теперь незачем сдерживать, в груди огнем полыхает адская боль, а в горле теснится рвущийся наружу крик. Он стаскивает с ладони перчатку, опускает дрожащую руку в ледяную воду и касается предплечья Дазая, ощущая пальцами глубокие порезы. Видит на стене чуть растекшиеся, но узнаваемо ровные иероглифы, начертанные кровью — ごめんね.       — Ты чертов придурок, Дазай! Что ты наделал?       Он кричит так, что срывает голос и прижимает к себе холодное тело любимого.