Он и она

Она горела. Она прекрасно понимала, что на человеческом лице невозможно увидеть огонь, но даже слепой заметил бы в его глазах плямя. Она могла поклясться, но в тёмной, пугающей камере, это был ее единственный источник света. Она чувствовала разрушение. Каждый раз, когда все ее слепые надежды рушил один удар, она чувствовала как кровь остывает в жилах. Как будто невидимые розовые очки, которые она неосознанно надела, с противным треском разбивались об пол. Она смотрела в лицо смерти. В моменты, когда он терял контроль, она теряла связь с реальностью. Она знала точное расположение всех своих шрамов, и молилась, что когда-нибудь, он лично залечит каждый ее порез. Видит Бог, в моменты, когда в ушах стоял пронзительный писк, она действительно его ненавидела. Она чувствовала возбуждение. Сильное и неописуемое. Бывало, после собраний, руки дарившие боль, излучали заботу. Глаза, привычно горевшие ненавистью застилались пеленой нежности. В такие моменты, Лорд Волан-де-морт становился Её Томом. Но была одна незадача. Он ненавидел ее. Ненавидел за то, что позволил ей стать для него кем то больше, чем обычной грязнокровкой, каких он убивал один движением руки. Он мечтал вырвать из ее груди так яростно бившиеся сердце, чей ритм ускорялся, стоило ему только коснуться девчонки. Он презирал ее за то, что она поощряла все его минутные слабости. Он ненавидел себя за то, что позволил себе чувствовать. За то, что впервые стал понимать весь тот бред, что нес Дамблдор всю свою жизнь. Ему становилось мерзко при мысли о том, что он может быть впервые будет корить себя за убийство. Но он тоже был человеком. Несмотря на утверждения врагов, в его груди было сердце. Оно билось и никогда не останавливалось. Он мог чувствовать боль, радость, страсть, страх. Когда-то он любил всем сердцем и чувствовал взаимность. Теперь же, у него остались лишь огрызки былых чувств. Он, так же как и все живые люди, когда-то мечтал о всей этой романтической чуши. Хотел иметь человека, с которым можно было поделиться проблемами, и быть уверенным, что он не воткнет нож в спину, стоит тебе только расслабиться. Хотел иметь небольшой домик на берегу, и делить его с кем-то. Желал приходить после собраний и растворяться в любимом человеке. Но он не мог. Не мог поверить, что кто-либо в здравом уме позволит ему осуществить эти желания. Не мог забыть безжалостность и беспощадность приюта. Не мог простить жестоких детей, и поистине черные дни, когда он мог неделями не есть, и с нескрываемой ненавистью смотрел на упивающихся блюдами обидчиков. Знание, что он оказывается в разы сильнее этих жалких уродов, поразило и привело к непоправимым последствиям. Он вкусил плоды мести и одарил обидчиков отмщением. Его вендетта настигла каждого. Он сделал свой выбор, навсегда отказавшись от своих мечт. Он стал монстром неспособным на любовь. Но лишь грязнокровка пробуждала в нем какие-то чувства. Он впервые за долгое время ощутил страсть. Дикую, животную страсть. Это не была любовь, нет, это было что-то отдалённо похожее. Ему нравились ее крики, нравилось видеть свои отметины на ее коже. Нравилось слушать мольбы и восхваления. Он не терпел, когда другие касались ее, или когда она дотрагивалась до кого-то кроме него. Ему нравилась ее дерзость, но он всеми силами гасил ее. Он любил лежать на ее груди, и чувствовать полное доверие, исходившее от нее. Но он не мог смириться с тем, что образ монстра начинал рушиться. Он не хотел чувствовать желание находясь рядом с ней. Уходя из ее камеры, он не хотел оборачиваться, чтобы посмотреть как она спит. На собраниях он хотел чтобы все его мысли были на собрании, а не в постели с грязнокровкой. Он не хотел кривиться от предложений Беллы, понимая что с девчонкой ему будет лучше. Он боялся почувствовать себя прежним. Но Гермиона ждала когда он сдастся. Когда перестанет уходить на ночь. Когда удары станут неощутимыми. Когда назовёт ее по имени, и когда поймёт, что привязался к ней. Она точно знала, что давно перестала быть обычной грязнокровкой. Поэтому, проснувшись утром, она удивилась, увидев его рядом. Волан-де-морт пристально вглядывался в нее, как будто что-то решая для себя. — Пойдем, ‐ еда слышно прошептал он. Девушка послушно поднялась с постели и поправила ночнушку. — Куда мы идем, Том? - так же тихо спросила она. Как это часто случалось, ее вопрос остался без ответа. Он уверенно шел вперед, но по осанке было видно, что он напряжён. Они прошли длинные коридоры, и вошли в светлую, круглую комнату. Он встал в центр и одним движением подозвал ее к себе. — Встань напротив, - не смотря на нее, произнес Том. Она послушала и покорно встала напротив. Свет красиво падал на ее волосы, добавляя цветов. Она стояла в чёрной кружевной ночнушке, посреди светлой комнаты. Выглядело завораживающее. — Я принял решение, Гермиона, - все еще глядя в сторону произнес Том. Она замерла. Это был первый раз, когда он назвал ее по имени. — В чем оно заключается? - глухо спросила девушка. Он потянулся ко внутреннему карману мантии. В его руках показалась палочка. — Я не могу жить, зная что ты мне небезразлична, - он наконец-то посмотрел на нее, - Это убивает меня. Я не могу себе этого позволить. Она хотела опровергнуть это утверждение, но увидев направленную на нее палочку, забыла слова. Она поняла. Она неотрывно смотрела на Тома, наивно предполагая что это что-то изменит. Она искренне хотела, чтобы это что-то изменило. По ее щекам потекли солёные слезы. Ее сердце обливалось этими слезами. — Я люблю тебя, - совсем тихо, скорее только для себя, прошептала она. — Прости. Она смотрела в его глаза и не видела тепла. Она гладила свой шрам и не чувствовала разрушения. Она смотрела в лицо смерти без тени страха. Она могла дотянуться до родной руки, но знала что почувствует лишь пустоту. Она жила. Она наконец поняла смысл. Она могла с уверенностью сказать, что все было не зря. Она прожила жизнь лишь для того, чтобы в любимых глазах промелькнуло сомнение. За это ей было не жалко умереть. — Авада Кедавра.