Тренер

За последний год Макс заебался так, как не заёбывался никогда. Макс — спортсмен, фигурист, полудохлый цветочек, угрожающий стать большой пальмой. Макс — откровенно хрен с горы, впервые вставший на коньки только в двенадцать лет. Макс — талантище в квадрате, помноженное на природную харизму, длинные соломенные волосы, тощую, аки жердь, фигуру, гетерохромию и азарт, но, к сожалению, делённое на лень, тоже в квадрате. Макс хорошо умеет в чувства, почти умеет в прыжки, и абсолютно не умеет на публику. Теперь, уважаемые знатоки, внимание, вопрос! Что наш Макс забыл на Чемпионате Миров по фигурному катанию? Дома, в родных стенах ледового дворца, Макс ответил бы: золотую медаль. Но сейчас, стоя не на трибунах в качестве зрителя, как пару лет назад, а уже у выхода на каток, Макс чует, что забыл здесь всю свою многострадальную программу, отгремевшую сначала на Чемпионате России, потом — на кубке СНГ, а после и на Чемпионате Мира, но зато скоро вспомнит, как пахнут пиздюли от тренера. Дома он был третьим, но на Межмировой, финальный, заключительный этап прошёл. Потому что золото сломало ногу на тренировке, а серебро просто не захотело. И тренер отволок его сюда за шкирку, чтоб не вздумал отказываться или, не приведи Господи, вырываться и грозить уходом из спорта. И вот он здесь. Смотрит, как по льду под проникновенную музыку кружится его кумир: Лонли-Локли из Мира Стержня. Удивительное зрелище. Поразительная лёгкость с ростом два с лишним метра, облачённая в белые, искрящиеся в свете софитов, одежды, такие же невесомые, как и он сам, развевающиеся за спиной на грани техники безопасности. А эти прыжки? За один этот четверной аксель можно смело давать золото вне очереди! Кстати, следует отметить, что в отличии от чемпионата Мира, а именно Мира Паука, на котором засчёт высоты прыжка зафиксирован только снизу, здесь его ограничивают с обеих сторон. Много, оказывается, есть рас, которым прыгнуть на шесть метров без шеста — как их семнадцать пальцев об асфальт. Да и вообще, на такие чемпионаты допускались только более-менее гуманоидные существа, чтобы судьи не сошли с ума, выглядывая, которой из девятнадцати рук тот или иной спортсмен коснулся льда или фак трибунам показал. Люди из Мира Стержня мало чем отличались от тех, к которым привык Макс. По крайней мере, на соревнованиях. Он слышал, что в свободное от спорта время тамошние фигуристы нехило так колдуют, но здесь, на Чемпионате, запрещены любые виды колдовства. Так было написано в том документе, который Макс подписывал месяц назад. На полном серьёзе. Для человека неподготовленного такая надпись в официальном документе показалась бы глупой неуместной шуткой, но херушки там: Макс подготовленным был. С детства, с тех самых двенадцати лет, он восхищался этим самым Шурфом, который вот ни капельки за шесть лет не изменился. Всё так же вдохновенно шествует по льду, с гордым, неживым, но каким-то трагически опустошённым лицом, на котором нет даже намёка на морщины, на усталость от жизни, как это бывает с тридцатилетними фигуристами на его родине. Сколько же лет Шурфу? Он так и не узнал, как ни искал. В интернете — его интервью, в основном технического характера (ни слова про семью, дом, чувства) и просто нереальное количество видео с прокатов. На них Макс и залипал. На них и равнялся. «Если может Шурф, значит, могу и я». Брал — и мог. Со всеми прыжками, не идеальными, как у кумира, но весьма неплохими. И вообще, умудрялся копировать недостижимый оригинал «близко к тексту», прилагая минимум усилий. Выкручивался так и сяк —природные данные, опять же, растяжка сама по себе как у примы-балерины, кошачья гибкость — мог осилить что угодно. До этого самого момента. Дома — прокатило. А сейчас… А сейчас тут тот самый Лонли-Локли взирает на всех с неприступной вершины своего мастерства, и Макс чувствует, что всё, что он делал до этого — пшик — пустой звук. Абсолютное ничего по сравнению с тем, что демонстрирует Шурф. И от этого по телу идёт мандраж. Он же могёт?! Могёт. Мог. Раньше. Когда его не видел Шурф. Когда сам Макс думал о нём, катая, но не видел. По идее, с этим мандражом должен помогать справляться тренер. А он где? Правильно, Макс, он уже начинает нажираться в щи, потому что видел начало выступления Шурфа. И на коротких он его видел, а Макс — нет, вот в чём беда. Вышел одним из первых, откатал, что смог, честно говоря, на совершенное «отъебись», как, в общем, и всё, что он делал в жизни, а потом ушёл с площадки. Услышал только про свои сто два балла, помахал в камеру ручкой и ушёл. А сейчас ты так просто не уйдёшь. Хуюшки. Потому что рано тебе уходить, не откатал ещё. А развидеть поздно. Да и как будто бы первый раз его видишь. Раньше надо было головой думать, когда опаздывал на тренировки на час, а уходил за два до конца. Вот так вот. Пиздец тебе, Максимка. Он выглядит вот так — знакомься — наряжен в белое, летает — как птичка, прогибается — как блядь. Музыка закончилась внезапно. Ну, то есть на самом деле, она медленно подошла к логическому завершению, но Максу, глубоко ушедшему в свою панику, показалось, что у колонок просто выдернули штепсель из розетки. Ослепительный Шурф стоял в центре льда, не улыбаясь, не морщась, без одышки. Просто вытянул руку к потолку и замер, как изваяние, как памятник самому себе. И сразу и не верится: то, что только что так плавно и гибко каталось, жило движением, рождалось из одного и, не умирая, переходило в другое, не может просто так взять и застыть. В него полетели разномастные букеты, зрители отмерли и радостно завизжали, и это поспособствовало отмиранию самого Шурфа. Он поклонился. Взял со льда первый попавшийся букет и покатил к тренеру, — добродушному на вид старикану с убийственно холодным взглядом серебристых раскосых глаз, — который, как оказалось, всё это время находился не так далеко от Макса. Вот прям вплотную, можно сказать. Проходя мимо, закутываясь в их местную олимпийку, больше похожую на сильно стилизованное пончо, поданную заботливым тренером, Лонли-Локли бросил на Макса короткий, но придирчиво изучающий взгляд. И это его добило. Комментатор озвучил невъебенно-аховские баллы, по большому экрану под потолком показали счастливый оскал тренера и спокойную морду фигуриста, который только кивнул, глядя на результат, и вот уже Макса попросили на лёд. Наверное, так себя чувствуют люди перед расстрелом. Думает Макс. Началась его музыка. Которая, на самом деле, никакая не его, просто тренер ткнул в морду диск с записью и сказал: «В этом году ты летаешь вот под это. Крутись, как хочешь.» Пришлось выкручиваться, что-то ставить, думать. А сейчас это кажется уж слишком незначительным. Никаким. И музыка дерьмо. С такой сердца людей не покоряются. Была бы другая, сейчас, в момент полного отречения мозга от тела, ушли бы в чувства, понапихали каких-нибудь кульбитов, просто чтобы были, куда сердце скажет, и ушли бы в астрал под плач или задорный свист зрителей. Но нет. Надо вывозить вот это вот. Итак, добро пожаловать в игру «Сдохни или умри». Игра началась.