прости — и прощай (любить тебя было лучшим, что со мной случалось)

Цинсюань приходит к воде всегда, когда на душе становится муторно — волны-штормы в крошку рёбра, чтоб дышать нечем, чтоб мысли-птицы — вдаль, в прошлое, к людям, которых он любил. Там — у воды, — просыпается тоска. Ходит мягко-мягко. Трава под её босыми ногами чуть приминается. А речки — рябью идут, точно от ветра. Если Цинсюань будет долго вглядываться в темные воды, он увидит в своем отражении лицо брата. Они с Ши Уду — начало и конец — круги на воде от порывов ветра. Но если Цинсюань продолжит смотреть, то вода приобретет цвет волос Хэ Сюаня, станет такой же текучей и мягкой на ощупь. Хэ Сюань никогда не оборачивается. — Море волнуется раз, — Цинсюань рассматривает звёзды-капли, звёзды-бусинки, звёзды-булавки в отражении кашемировых вод. Его наверняка потеряют в деревне, и Мэй Ли будет переживать и спрашивать, и ходить с беспокойным лицом, словно Цинсюань только что вернулся с того света. — Гэгэ, — начинает Цинсюань, обращаясь к тишине, надеясь, что частички души его брата всё ещё где-то в водах по всему миру, что Ши Уду каким-то образом слышит его. — Гэгэ, я в порядке. У меня хорошая жизнь и люди вокруг хорошие. Гэгэ, я скучаю по тебе. Как я могу любить тебя, совершившего такое зло? Но я люблю. В детстве — ветер в полях, веселье в оттенке невинности, ветви-руки, — Ши Уду заплетал Цинсюаню волосы в косы. Неровные, смешные, не особо аккуратные. У него были ласковые руки. Он перебирал волосы младшего брата с невероятной любовью, а потом смотрел с порога дома — бескрайние дали и небо, целующее воду в порыве нежности, — как Цинсюань смеётся с соседскими детьми. Носить в себе такую память — тонуть. Этот ворох воспоминаний о полустертом, счастливом иногда хуже, чем знание о резком и больном. — Я бы хотел тебя ненавидеть, — признаётся Цинсюань, и волны трепещут, — но что мне это даст? Все люди, которые Цинсюаня любили, поумирали. Кровь на стене. Сломанный веер. Лопата в грязи. Глаза-янтарь. Чёрное небо, чёрные волосы. Перечеркнутые углем слова о любви. Был и другой Цинсюань — нелепые слова, широкие улыбки, дорогие одежды. Непреходящее чувство счастья. Наивность, что так далека от невинности — не её ли так хотел сохранить Ши Уду? Он был, и воспоминания о нём таком никем не будут найдены, рассеянные ветром, разнесенные и разбитые. — Хэ-сюн, — говорит Цинсюань тише, мягче, плавнее, и у него перехватывает дыхание, — в следующей жизни ты обязательно будешь счастлив. Любить Мин-сюна — Хэ Сюаня, — было легко. Может быть, потому что все люди, которых Цинсюань любил больше, чем жить, принадлежали воде. Я могу любить тебя, потому что не умею не любить. Ты знал? Когда ты впервые поцеловал меня, и твои пальцы были в моих волосах, и весь ты был сосредоточением такой тоски и такого счастья, я знал, что ты тоже любил меня. И каждый раз, когда я ловил твой взгляд, мне хотелось, чтоб мы были вместе всегда. Прости. Я всегда был немного эгоистом. Ты никогда не принадлежал мне, но ей. Теперь я это понимаю. И принимаю. Наверное, любить меня было невыносимо. Цинсюань шепчет эти слова воде, представляя, как эти нелепости — послания в бутылках, без формы и пункта назначения, — однажды разбудят Хэ Сюаня взволнованным шипением волн, и он послушает, и он простит. И себя, и его. Цинсюань мог бы молиться вселенной — раз боги не могут исполнить его желаний, — чтоб его брат и его возлюбленный обрели покой и были счастливы в следующей жизни. И он молится, пока ветер — резкий, совсем не родной порыв, — не поднимается где-то вдалеке. Цинсюань до сих пор умеет слышать его и слушать. Он поднимается с земли. Его нога и рука были излечены Хуа Чэном по просьбе Се Ляня — Цинсюань был против, потому что эти раны — его напоминание об ошибках, о прошлом. Но, в конце концов, он согласился. Небо расчерчивает падающая звезда. Белый росчерк посеребренный. Цинсюань не загадывает желаний. Внутри обретается горькая тоска, разбавленная тишиной словно вином — виной, от которой его спасёт только смерть. /// На другом берегу Хэ Сюань касается воды и слушает: Эхо — холодная святость — тоска по дням притворства разного калибра — слов целует его пальцы так, как когда-то Цинсюань целовал его, и глаза его блестели беззаветностью. Все люди, которые Хэ Сюаня любили, поумирали. (разве? спрашивает ветер, но Хэ Сюань не умеет слышать его — как и Цинсюань не умеет слышать воду; разве — все? разве не поэтому — два берега, два человека, две судьбы, две встречи, две любви? разве не всякая панихида должна когда-нибудь закончиться? ветер умоляет, но Хэ Сюань не слышит; Он говорит: — Море волнуется два, Цинсюань. и воды, и ветер, и голоса, и смех, и слезы, и мольбы, и слова любви, и всё вообще на свете — отступает во тьму и заканчивается) /// Как познакомиться с любовью? Осознай, что принимаешь все недостатки, всю внутреннюю злость, весь гнев, все злодеяния предназначенного тебе вселенной человека — и прощаешь их и прощаешь его и любишь. /// Цинсюань живёт дольше, чем живут обычные люди в это время. Может, так в нём говорит божественная благодать. Может, потому что его брат, умирая — за него, ради него, — отдал частичку своей жизни ему. Цинсюань учится смеяться заново. Жизнь похожа на факел, и он несёт его бережно, надеясь сохранить. — Ты выйдешь за меня? — спрашивает он как-то раз у Мэй Ли, потому что они проводят так много времени вместе, что люди начинают шептаться и строить теории заговора. Они не знают, что Мэй Ли похоронила человека, которого любила, ещё в девятнадцать. У неё тоже — темные волосы, но глаза зелены, а улыбка редкая, но ласковая. — Зачем? — спрашивает она, не отвлекаясь от чистки лука. Цинсюань задумчиво напевает детскую песенку про волнующееся море. — Потому что так будет проще? — пробует он. Мэй Ли насмешливо смотрит на него, как будто зная гораздо больше, чем он показывает. — Я не люблю тебя, — говорит она, и в уголке её губ таится печаль. — Все люди, которых я люблю, поумирали. Цинсюань поднимает голову, глядя на палящее солнце. Нужно бы накрыть овощи, чтоб не сгорели. Эта фраза — крючок, что цепляется за его внутренности и раздирает всё изнутри. — И я знаю, — продолжает Мэй Ли гораздо мягче, как будто чужая боль ей роднее, — что ты в себе таскаешь тоску по кому-то, кто тоже мёртв. Что-то в груди Цинсюаня сжимается, как будто от удара — как будто эти слова были слишком жестоки, чтоб их принять. — Да, — признаётся он. — И вот мы тут, А-Ли. Оба любим мертвецов. Это почему-то до страшного веселит девушку, и она хихикает, сразу же переполняясь каким-то внутренним светом. Она кажется такой юной, такой свободной в эту секунду, что Цинсюань мог бы влюбиться в неё. Хэ Сюань так не смеялся. Его смех был тихим, но Цинсюань пил его восторженно, как будто это был единственный звук, имеющий значение. — Я выйду за тебя, — говорит Мэй Ли, — а ты расскажешь мне историю своей любви. Цинсюань улыбается. В саду цветёт глициния. Доносится светлый смех детей, как будто пух летит по весне — и сразу ярче становится, и все переплетения жизней можно вытерпеть. И он начинает рассказывать. /// Когда они были молоды и юны, когда казалось — мы всему миру короли, и любую судьбу сможем переиграть, и исправить ошибки свои, и дремать, обнявшись, при ревущем раздавленном апельсиновым заката, — тогда жилось совсем иначе. Ветер пряный и воды — аквамарин и малахитовая зелень в жарком августе. Голову положить и слушать, как вечер с ветром летят наперегонки. И морская вода смеётся, пугая шаловливых детей. В такие дни Цинсюань заплетал Хэ Сюаню волосы. Цветы и драгоценности. Никакой бренности, никакого шума. Только счастье-чертовка и бессовестная любовь. Тогда Цинсюань не знал, почему Мин-сюн — взгляд на морскую пену и на неизведанный шепот голову склонять, — улыбается прямо как его брат, слушая морские легенды. Да и Хэ Сюань не знал, что Цинсюань такой вот сам по себе — ни фальши, ни тайн в улыбках и говорливости. Это было украденное время. Это было счастливое время. Тогда у Хэ Сюаня не получалось скорбеть — и он ненавидел себя за это по ночам, и презирал себя, Цинсюаня, Ши Уду, всех небожителей за это. Цинсюань был открыт всем ветрам, вздорный, шебутной, смешной во всех этих речах про одну-единственную любовь. — Так пахнет любовь, — однажды сказал он, когда они были в мире людей. Его взгляд был обращён к старикам, разводящим костры. — Ты чувствуешь, Мин-сюн? Хэ Сюань качнул головой. Горсточка сожалений в груди — в кармашке носить тайком, пересчитывать по ночам, — росла. Обречённость утопающего — вот что он чувствовал. Он хотел сказать: никогда не случится нас, Цинсюань. Ты не чувствуешь? Разве ветер не должен нашептать тебе в ночи, что и любишь ты подделку, муляж, мнимую пародию на человека? Ты не знаешь меня. Не горько ли это? Только после всего Хэ Сюань позволил себе принять: Цинсюань знал его. Как когда-то его любимая — девушка, не имеющая спустя сотни лет ни лица, ни голоса, — знала его и могла угадать по вздоху любую мысль. А облик? Облик ничего не значил. /// Они с Мэй Ли выбирают себе домик у речки. Цинсюань продолжает рассказывать водам истории. У него в груди все еще живет страшная любовь, но, наверное, от неё никуда не деться. (когда он был там — у черновода — обессиленный и разбитый, и выть хотелось страшно, и плакать, и умереть, ему приснилось, как Хэ Сюань поцеловал его в лоб. Мягко-мягко — обожённая нежность в оттенке прощания, — и убрал волосы ему за ухо тем привычным жестом. Как будто они были в Небесной столице, а Цинсюань выпил чуть больше, чем следовало. И почему-то от этого стало так горько и так плохо — даже если это и был всего лишь сон — странное порождение его тоски и метаний между виной и страхом. Мин-сюн. Хэ-сюн. Мальчик, которого я люблю. Мальчик, который любил меня. Ты прощён. Полностью и навсегда прощён.) Мэй Ли предлагает подобрать детей-сирот, брошенных родителями, и дать им семью, и дом, и заботу. Цинсюань соглашается, потому что он хочет поделиться своей любовью с другими, потому что дети — о, дети видят мир с изнанки, не таким, какой он есть, но таким, каким он должен быть. Боги могут смеяться над ним, но больше он их не слушает. Он был богом — и много ли счастья это ему принесло? (да, шепчет вода, но Цинсюань её не слышит; у тебя были сотни лет любви, сотканной из такой чистейшей привязанности, что любые легенды меркнут; у тебя был твой брат, строгий, но готовый на всё ради тебя; всё заканчивается — иногда без прощаний, иногда — принося страшную боль; ты был богом — и ты был счастлив) У них трое детей, и они растут быстрее, чем можно подумать об этом, наблюдая за другими семьями со стороны. Цинсюань обожает их. — Я уверен, гэгэ, — говорит он однажды, когда вода похожа на черничное и малиновое от заходящего Солнца, — ты бы их тоже полюбил, если бы встретил. Может быть, они были бы счастливее и лучше, не становясь богами. Но, конечно, Ши Уду был рожден, чтобы быть богом. Это было вплетено в его существо, в то, как он ходил по Небесной столице. Это был его брат. Волны склонялись перед ним, а люди сочиняли байки о Водном Тиране, не зная, что Ши Уду был гораздо проще, чем казалось большинству. Он был как мираж, как сказка, небылица. Человек, рождённый быть богом. Бог, наплевавший на все законы морали из-за любви. — Я им рассказываю про тебя, гэгэ, — продолжает Цинсюань, — потому что ты огромная часть моей жизни, а я никогда не умел прощаться и... — Пап! — кричит его младшая дочь. — Мама зовёт ужинать! Цинсюань тихонько смеётся и, легко поднявшись с земли, идёт домой. /// Хуа Чэн частенько приходит навестить его. Иногда под дурацким предлогом, иногда — и без него вовсе. Взгляд у него до омерзения проницательный и внимательный. — Как поживает Повелитель Ветров? — однажды интересуется он, рассматривая каменные своды так, словно он архитектор. Хэ Сюань приподнимает брови. — Я не видел его тридцать восемь лет, — сухо отвечает он. Весь этот шёпот. Все послания-признания. Хэ Сюань всегда слышит его. — О, я тебя умоляю, — раздражённо фыркает Хуа Чэн, — ещё скажи, что не присматриваешь за ним тайком. Тебя на берегу реки можно найти чаще, чем здесь. Хэ Сюань многозначительно молчит, потому что говорить об этом — тоске поддаваться и признаваться в чем-то страшном. Хуа Чэн, однако, игнорирует его показное молчание и продолжает равнодушно говорить: — Времена заканчиваются, Черновод, и его время — особенно. Ты ведь знаешь это, не так ли? Хэ Сюань притворяется, что иглы эмоций — глубоко под кожу, — жгучая горечь, желчная обида, от которой так и не получается избавиться, — не тревожат его. Хуа Чэн смотрит на него как-то устало. Бессильно, как будто они говорят на разных языках, как будто он разочарован. Но Хэ Сюань — не Собиратель чертовых Цветов. Для него нет такого понятия, как “долго и счастливо”. Мин-сюн, а, Мин-сюн! Представляешь, мы могли бы всю жизнь провести вместе, пока просто не исчезнем, когда люди о нас позабудут. А потом кто-нибудь сочинит легенду, мол, и жили они долго и счастливо. О! И умерли в один день. Что думаешь, Мин-сюн? Эй, подожди!.. И улыбка у Цинсюаня тогда была — деревья в цвету, и весна лазурно-яркая, и нежность такая янтарно-густая, что захлебнуться можно. И юн он был, и так глуп, и так счастлив. — У него трое детей, — вместо всякого неправильно-откровенного, говорит Хэ Сюань, и почему-то именно это ощущается как самое большое откровение, как самая большая исповедь, чем любые возможные слова. Хуа Чэн склоняет голову набок. Сухо улыбается: — Похоже, он счастлив. Хэ Сюань не отвечает. /// Той ночью Хэ Сюань спускается к речке и слушает: Цинсюань рисует ему и Ши Уду картинку своей жизни, а потом говорит — беспечно, легко, без всякой капельки растертой между пальцами полыни: — Хэ-сюн, думаю, я умираю. Хэ Сюань замирает. У него нет сердца — ил извилисто-серый вместо него или вообще просто дыра, пустота, пустошь из гнева и желчи, — но что-то внутри страшно болит — вылитое отчаяние, паника, нежелание отпускать, — и он поддаётся вперед, касаясь воды. — Ну, это просто чувство, — продолжает Цинсюань беззаботно, но теперь, теперь, Хэ Сюань так хорошо слышит, как за ним крадётся время, — и вряд ли я умру завтра или через месяц. Просто… отпущенный срок заканчивается. Времена заканчиваются, потому что должны. Гэгэ говорил мне такое. Давным-давно. И его время тоже заканчивается. Хэ Сюань закрывает глаза, а потом Цинсюань шутливо, с привычно-знакомой искоркой дерзости в голосе, спрашивает: — Придёшь со мной попрощаться? И словно давится слезами. — Прости. Конечно, ты не придёшь. Хэ Сюань смотрит на свое отражение в воде, и в этот момент — в эту секунду — охра солнца осыпается на воды, и день недолговечен, и смех хрупче стекла, и в голове лишь одна фраза: ты прощён. Когда Цинсюань много-много лет назад произнёс это, Хэ Сюань разозлился, хоть, наверное и не имел права. Но он разозлился, потому что ему не нужно было прощение Цинсюаня. Тот день рассыпается в пальцах. Обращается каплями воды. Хэ Сюань вспоминает, как влюбился в Цинсюаня, а не то, как он плакал, умоляя не убивать его брата. Если ты такой хороший, хотел тогда сказать Хэ Сюань, то почему всё ещё любишь его? Почему? Почему ты его прощаешь? Теперь он понимает. — Я приду, — говорит Хэ Сюань тихо. — Ты прощён. На другом берегу Цинсюань поднимает голову, удивлённый — ветер доносит до него эхо голоса, который он не слышал много лет. Конечно, думает он, мне уже начинает мерещиться всякое. — Пап, опять ты сидишь здесь, — Ши Мэй, его старший сын, с усталой улыбкой качает головой. — Пойдем, ты уже слишком стар, чтоб проводить здесь вечера часы напролёт. — Ну-ну, — Цинсюань фыркает, но поднимается. И правда, спина и колени побаливают, — я полон сил. У его старшего сына — свои дети. Они видятся тоже в каком-то новом свете. У счастья его сына — другой оттенок. Может быть, так и должно быть. /// Конечно, Цинсюань не умирает сразу. Проходит ещё четыре года, прежде чем жизнь мягко целует его в лоб, останавливаясь на пороге и открывая для него новую дверь. В тот вечер, когда вся огромная семья Цинсюаня расходится спать, Хэ Сюань приходит — как и обещал. Сорок два года — ничто для Небожителей и демонов. Но он был с Цинсюанем так долго — неисчислимое количество лет, целые жизни для смертных, — что эти сорок два года казались чередой серых дней. — Хэ-сюн, — удивлённо говорит Цинсюань. Он действительно стар. Морщинки испещряют его лицо, и он больше не похож на того бессмертного юношу, который первым поприветствовал Хэ Сюаня в небесной столице с яркой улыбкой и щебетом я тебе тут всё-всё покажу. И Хэ Сюань подумал: о, его будет так легко возненавидеть. Как же он ошибся. Цинсюаня было так легко полюбить. И его глаза даже сейчас — о, его глаза — сохранили свой свет. Небесный оттенок. Ни у кого другого таких глаз нет. — Здравствуй, — Хэ Сюань присаживается на стул около его кровати. — Я пришел попрощаться. И что-то на лице Цинсюаня ломается. — Спасибо, — говорит он. — Ты совсем не изменился. Хэ Сюаня не тронуло время. У него всё те же острые скулы — как скалы, что омывают волны морей и океанов, — и глаза — янтарное с капелькой мёда. И в волосах никакой седины. — Демоны не стареют, — отвечает он. Цинсюань смотрит на него так, как всегда смотрел на Мин И в прошлом — когда не было ни крови на руках, ни сломанных вееров, ни страха за углами, ни болезненной, вывернутой наизнанку правды. Когда ветер и вода — два брата — начало и конец всех кругов, — правили на небесах, а Цинсюань хотел только одного: чтоб его жизнь длилась с Мин-сюном долго-долго. Взгляд — без возраста и без боли. Это та любовь, которая не уходит, сколько её ни гони. — Когда ты умрёшь, — говорит Хэ Сюань, — умру и я. В этом нет ничего романтичного, просто — факт. — А я говорил, — Цинсюань слабо улыбается, вспоминая, как однажды сказал что-то такое. И умрем мы в один день. — Ты много чего говорил, — уклончиво отвечает Хэ Сюань. — Как и твой брат. Это уже сказано без всякой злости и гнева. Тоже — просто факт. Потому что у него было время ненавидеть, и он устал. Всё заканчивается. Отпущенное ему время на ненависть и месть — тоже. Цинсюань морщится, но не пытается спорить. — В следующей жизни… — Мы обязательно будем счастливы, — перебивает его Хэ Сюань. — Ты говорил это много раз. Цинсюань качает головой, ошеломленный и непонимающий. — Ты слышал. — Я всегда тебя слушаю, — отвечает Хэ Сюань, и это так близко к непроизнесенным признаниям, насколько возможно. Цинсюань улыбается ему и прикрывает глаза. — Вот и всё, — говорит он тихо, — вот и всё. Хэ сюань берёт его руку в свою. Все слова становятся бесполезны и бессмысленны. Они потеряли сорок два года, но до этого — они были очень счастливы. Цинсюань делает вдох, засыпая — уходя — и Хэ Сюань склоняется к нему, оставляя мягкий поцелуй на его лбу как когда-то, когда отпускал из своих владений. Под утро Цинсюань умирает, и Хэ Сюань растворяется — рассыпается — и никто не знает, что так заканчивается одна из самых трагических историй, что только видел мир. История, о которой ветер с водой будут переговариваться долгие столетия. /// — История Повелителя Черных Вод и бога Ветра закончена, — говорит Хуа Чэн, глядя на пустынный берег. Се Лянь, зажегший две палочки благовоний, с грустной улыбкой смотрит на него. — Хороший ли у них конец, Сань Лан? Хуа Чэн вздыхает. — Не знаю, — признается он, а потом, помолчав, добавляет: — Но история точно была. Се Лянь в согласии кивает. Это была трагичная, печальная и прекрасная история. /// На переполненной улице раздаётся громкая мелодия звонка. Кто-то остервенело жмёт на клаксон в машине. Девушка громко ругается с кем-то по телефону. Школьник скучающе надувает пузырь из жвачки. — Да? — зажигается зелёный. — Я уже бегу! Меня задержал брат, Хэ-сюн, прости-прости, буду через пять минут! Поднимается теплый, южный ветер. Цинсюань смеётся.