Единственная реальность

Можно ли в боли от наказания забыть боль, терзающую душу? Лань Чжань пытался. Когда раны от дисциплинарного кнута не желали закрываться, когда, едва затягиваясь, они открывались вновь, если он упрямо тянулся к гуциню — сыграть остающийся без ответа «Расспрос», он пытался сосредоточиться на телесной боли и забыть о другой, что была глубже, острее, темнее. Забыть о той самой боли, что, охватывая душу, омрачала весь мир. Забыть о пустоте в сердце, оставшейся оттого, что он был недостаточно смел, недостаточно упорен, недостаточно упрям, чтобы удержать, открыться, спрятать, спасти. Раны превращались в шрамы медленно, они ныли от холода пещеры Ханьтань, они не давали уснуть по ночам, они мучали его до жажды кричать. Но пустота внутри была страшнее, она была мрачнее темноты, она была чудовищней. Она заставляла замолкнуть навеки. Лань Чжань встречал каждый день в молчании, в тишине провожал его, вслушиваясь в собственную душевную боль, будто она стала отдельным от него существом. Существом, впившимся в него, вросшим в него, отдельным — но неотделимым. Постепенно боль тела становилась всё меньше. Лань Чжань до исступления играл «Расспрос», чтобы пальцы оказались разбиты в кровь, чтобы ломота в суставах от усталости пересилила тоску. Но это с каждым днём работало всё хуже. Вскоре стало очевидно, что он не сумеет спрятаться от взгляда пустоты за такой слабой болью. Наконец он сдался. Когда даже воспоминания о боли в открытых ранах исчезли, возвращаясь только от сквозняков, от ледяной воды, которой он привык умываться здесь, Лань Чжань понял, что сойдёт с ума от того, что ему пришлось нести внутри самого себя. От этой пустоты, огромной, как беззвёздное небо, от этой тоски, поглощавшей его целиком, от воспоминаний, в которых он нашёл сотни собственных ошибок. Ледяные пещеры не сумели погасить пламени, что сжигало его. Он покинул Ханьтань, когда над Облачными Глубинами стлался предрассветный туман. Закрыв глаза, он вслушался в чуткую тишину, точно надеялся услышать голос дицзы, зовущей его, быть может, с той стороны. Пустота внутри отозвалась ноющей болью. Небо над головой казалось небрежно брошенным белым полотном. Лань Чжань не желал разговоров с братом, не хотел видеть даже Сычжуя, от взгляда на которого боль не уменьшалась, но становилась другой, даже походила на надежду. Он думал только о том, что должен наконец найти ответы на терзающие вопросы, чтобы приблизиться хотя бы на шаг, пусть даже сближение оставалось лишь иллюзией. Он покинул Облачные Глубины и встал на меч, отправившись в Цайи. *** На гору он поднялся ближе к вечеру, когда небо уже не казалось слепым, а солнце рассыпало розоватые блики по шапкам ледников. Кудлатые облака обещали к вечеру просыпаться снегом, ветер подсказывал, что пора разжигать жаровни. Лань Чжань прошёл к цзинши, кивком отвечая ученикам. Горькая тишина разлилась внутри него, и он не хотел разрушать её. — Ванцзи… — возник перед ним Сичэнь, когда он как раз собирался открыть двери в цзинши и спрятаться внутри от сияющих небес и мира, что продолжал существовать, пока в его груди расширялась пустота. — Ты… Лань Чжань коротко глянул на него и прошёл к столику, вытащил из-под полы ханьфу кувшин «Улыбки императора». Лань Сичэнь удивлённо смотрел на него, но не напомнил о правилах. — Он… всё ещё не отпускает тебя? Лань Чжань не откликнулся и на это, только налил себе чашку вина и выпил, стремясь ощутить вкус. Боль внутри удивлённо затихла, а затем стала ещё острее. Он опустился на пол у столика и на некоторое время закрыл глаза, словно заснул. Вкус вина жаром прокатился по горлу, теплом разлился по замёрзшим рукам и ногам. Лань Чжань не знал, нравится ли ему это ощущение, но он совершенно точно понял, чем оно нравилось его потере, его несбывшейся мечте, его… Тому, кто так и не стал его спутником. — Мне нужна флейта, — наконец обратился он к застывшему в удивлении брату. — Я распоряжусь, — сказал тот поспешно и отступил к дверям. Лань Чжань больше не смотрел на него. Вместо того он вспомнил, вспомнил так ярко, что грудь обожгло болью. Силуэт в чёрном. Трепещущую алую ленту. Танцующую алую кисть с резным лотосом. Он вспомнил и на миг захотел слиться с этим силуэтом в одно целое, отдаться теням, раствориться в них, оставляя боль холодным ветрам, угрожавшим обрушить на Облачные Глубины снегопад. Но когда флейта оказалась в его руках — белоснежная изящная дицзы с элегантной подвеской, сплетённой из голубых и белых нитей, Лань Чжань ощутил, как его затапливает долго сдерживаемая ярость. Как будто даже теперь ему попытались указать, что он должен забыть свою боль, отречься от своих чувств. Как будто один инструмент показал, что весь клан осуждает его по-прежнему, ни за что не поймёт и не примет его, пока он не предаст собственную любовь. — Не та, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло. Он выпил вторую чашку вина, не распробовав вкуса, и сорвался с места, не заметив удивлённого возгласа Лань Сичэня. Сколько наказаний он вынес, вместо того чтобы мчаться к тому, кто был дороже всех, сколько времени потерял, переписывая ненужные правила, вместо того чтобы быть рядом? Неужели и теперь, когда даже дух не может ему ответить, нужно напоминать ему вот так, что он выбрал недостойного?.. Недостойного ли? Или весь этот мир на самом деле был недостойным?.. Лань Чжань ворвался в хранилище и принялся метаться по нему, не понимая, что ищет. В Гусу не хранилось ни меча Вэй Ина, ни его флейты, не было талисманов, артефактов, напоминаний, которые могли бы дать ему хоть на мгновение ощутить присутствие Старейшины Илина. Поиски были тщетны. Он замер посреди комнаты, оглядываясь в отчаянии. И внезапно заметил среди прочих вещей что-то, несомненно значимое. Нашлось солнце Цишань Вэнь. Лань Чжань так долго смотрел на него, вспоминая, как безрассудно Вэй Ин кинулся закрыть Мяньмянь от клейма. Вспоминая, как собрал на пальцы остатки кровеостанавливающих трав. Вспоминая, как втёр, мешая их с сочащейся кровью из свежей раны на груди Вэй Ина. Как горела кожа под его пальцами, как Вэй Ин спрятал смущённый взгляд, как его скулы едва заметно окрасил румянец. Он дёрнул полы верхнего и нижнего ханьфу в стороны. Тонкая рубашка не способна была ни помешать ему, ни защитить кожу. Решительным жестом он вжал солнечный знак, и магия, напитывавшая его, тут же прожгла клеймо на его теле. На том же месте. Как у Вэй Ина. Так он узнал, насколько на самом деле это больно. Но новая телесная боль на краткое мгновение принесла облегчение, позволив ему забыться в дурноте, заполнить пустоту воспоминаниями. Отодвинуть тоску. Упав на колени, Лань Чжань безмолвно зарыдал, зная, что никто не увидит его здесь, никто не настигнет его, не застанет его слёз. Одна боль в груди успокаивалась, другая же становилась только сильнее, сильнее, сильнее. До головокружения. Она не отступала. Она стала его единственной реальностью. За оставшимися распахнутыми дверями стемнело, с небес полетели крупные хлопья снега.