Зимним вечером

Очертания вечернего Петербурга смутно проглядывались сквозь пелену медленно падающих с неба пушистых белых хлопьев снега, устилающих мостовые. Ветер завывал страшно, чуть не сбивая с ног случайных прохожих, попадающихся у него на пути. В этот холодный зимний вечер в доме Николая Гоголя гостил его давний товарищ — Александр Сергеевич, фамилию которого нет даже смысла называть, ибо кто же не знает великого Пушкина? Имя этого поэта на слуху у сотен и тысяч людей, и не только в России. Даже служанки, которые не имели должного образования чтобы читать книги, но которым сам Николай Васильевич читал иногда пушкинские стихи, толпились у входа в гостиную, чуть ли не воюя за место у двери, чтобы поглядеть на столь именитого и желанного в этом доме гостя. Николай Васильевич велел подать чаю с баранками, а вскоре и бутылку ликёру — по просьбе Александра Сергеевича. Друзья сидели у камина в мягких креслах с темно-зелёной бархатной обивкой и разговаривали. Говорили они долго и много, шутили, смеялись… Девушки, толпившиеся у гостиной и так яро толкавшиеся, уже давно разошлись кто куда, не ожидая более увидеть или услышать чего-то интересного, а малышка Джози улеглась на полу у ног хозяина, глядя грустными глазами на языки пламени, пляшущие в камине и тихонько скулила. Пушкин держал в руках бокал с ликёром, из которого то и дело отпивал понемногу, блаженно улыбаясь от удовольствия. Николай же спокойно сидел в кресле, подперев рукой голову и глядя в камин, как и его собачка, лишь иногда украдкой бросая короткие взгляды на Александра. Тот, уже порядком захмелевший, сидел, откинувшись на спинку кресла и прикрыв глаза, но бокал из рук не выпускал. Он давно уже снял свой пиджак, чтобы не было так жарко и расстегнул верхние пуговицы своей идеально выглаженной белой рубашки. -А Вы, Николенька, что же не пьёте? Ликёр отличный, между прочим. -Да что-то не хочется, Александр Сергеевич, — ответил Николай, опустив взгляд с застенчивою улыбкой. -Право, друг мой, Вы какой-то грустный, — тот с игривым прищуром посмотрел на Гоголя и сделал приличный глоток из своего бокала, почти полностью его осушив, — Извольте, голубчик, выпить хоть немножко, для поднятия настроения, — Пушкин поднялся из кресла и, слегка пошатываясь, разомлевший от алкоголя, подошёл к столику, на котором открытая бутылка ликёру всё ещё стояла, ожидая, когда её вновь возьмут в руки. Он плеснул немного напитка в другой бокал, что до этого момента оставался нетронутым и подал его Николаю Васильевичу, слегка наклонившись перед ним и улыбаясь чертовски привлекательно. Теперь Гоголь понимал, отчего господин Пушкин слыл похитителем дамских сердец. Он неуверенно принял бокал из рук поэта и кивнул, как бы выказывая свою безмолвную благодарность. Сразу почувствовался слегка кисловатый запах спиртного, который Николай не очень-то любил, но раз друг предлагает пропустить по бокалу — отказать ему в этом как минимум невежливо. Он делает маленький глоток, который тут же отдается приятным теплом где-то глубоко в груди и заставляет рассудок слегка затуманиться. На губах его почти мгновенно появляется непроизвольная улыбка, а из груди вырывается тихий вздох, исполненный блаженства. -То-то же, — посмеивается Пушкин, глядя, как неопытный в этом деле Николенька осушает бокал наполовину. Огонь в камине так красиво освещает его изящный профиль, что Александр, не в силах промолчать, тихо произносит: -Какой же ты красивый, Николенька… Гоголь, слыша это, чуть не давится ликёром, убирая бокал в сторону, от греха подальше. Волнение накрывает с головой — ему кажется, что если бы не потрескивание в камине горящих дров, стук его сердца было бы слышно во всех углах комнаты. Джози, что до этого мирно лежала, почти моментально вскочила на свои кривенькие лапы, подбежала к хозяину и негромко тяфкнула в сторону Пушкина, будто прикрикнула на него. Тот рассмеялся. -Шла бы ты отсюда по своим собачьим делам, неразумная… Не трону я твоего хозяина, не зверь же я какой. Мопс тихо рычит, но тут же убегает, оставив приоткрытой большую дверь, за которой она и скрылась в полумраке коридора, оставляя один на один своего хозяина с «Не-Зверем», пообещавшим его не трогать. Пушкин, улыбаясь, подходит к двери, тихо и медленно её прикрывая. Затем поворачивается, глядя на Николая, сидящего неподвижно в кресле, будто окаменевшего и так же медленно подходит к нему, оставляя на столе свой бокал с недопитым алкоголем. -Жарковато здесь, не правда ли? — он останавливается в паре шагов от Гоголя и расстёгивает ещё одну пуговицу на своей белоснежной рубашке. Николай старается не глядеть на Пушкина. А тот будто чувствует это и только ближе подходит, заставляя Николая краснеть. Вдруг оба слышат топот маленьких лапок по полу в коридоре и звонкий лай — Джози вернулась. Александр отходит на пару шагов, обескураженный появлением лишних глаз. Николай же улыбается, подзывая собачку к себе и позволяя ей запрыгнуть к нему на колени, принимаясь гладить её, пока та сидит с жутко довольным видом. Тогда Александр подходит сзади, облокачиваясь на спинку кресла и позволяя себе провести самыми кончиками пальцев по щеке Гоголя. От этого мимолётного прикосновения его будто током прошибает, он вздрагивает и подаётся немного в сторону, подальше от бесстыдника-поэта. А тот лишь наступает с большим упорством — кладёт руки Николаю на плечи, лишая всякой возможности сбежать. Джози вновь начинает лаять, а Пушкин глядит на неё обиженно. Гоголь убирает со своих плеч руки пьяного поэта, берёт мопса на руки и выходит в коридор, что-то ласково приговаривая. Возвращается он в гостиную уже без Джози, запирает за собой дверь… На лице Александра появляется довольная ухмылка. Николай возвращается на своё место, глядя на Пушкина стыдливо, но в то же время улыбаясь. Теперь уже хмельному поэту ничто не мешает. Он подходит к Николаю и наклоняется непозволительно близко, обдавая горячим дыханием с лёгким запахом алкоголя. Гоголю же его намерения предельно ясны — он и не сопротивляется больше, даже подаётся навстречу ласкам Пушкина. Кажется, эта ночь станет для обоих незабываемой.