ДОНОР

Его нашли в прекрасное мирное время. Человечество вышло в космос. Научилось лечить казавшиеся смертельными болезни. Сделало выводы из Хиросимы. Сделало выводы из войны во Вьетнаме и войны в Афганистане. Активисты на телевиденье открыто говорили о том, что нет ничего плохого и постыдного в том, чтобы любить людей с другим цветом кожи, чем у тебя, или людей с той же формой гениталий, что и у тебя. Соединенные Штаты и Советский Союз протянули друг другу руку дружбы. Было дико очнуться в подобном прекрасном времени. Все еще вполне бодрый, но ставший совершенно не похожим на себя Говард говорил о политике государства и международных проблемах, об экономической целесообразности и сложностях полноценного вовлечения в глобальную экономику третьих стран. Пегги красила седые волосы, уже несколько лет как сняла траур вдовы, и с гордостью возглавляла суперсекретную организацию шпионов, названную в честь его щита. Стив сдержанно улыбался, пожимал руки, отвечал на вопросы, позировал для фото. И не понимал, зачем он очнулся. На кой хрен он нужен в этом мире? Впрочем, не понимал, наверное, только он. Про него снимали широкоэкранные фильмы и сериалы, писали книги и говорили на всех каналах. Из них с Пегги делали образцово-показательную пару, пример для восхищения и подражания. Стив до сих пор уважал ее, но жить стал один. Однажды направляясь за продуктами он увидел огромный рекламный плакат, где явно изображающий его обнаженный мужчина сидел раздвинув ноги, между которых стоял большой флакон с мужскими духами, из которого поднимался тюльпан. Крупный, плотный, алый цветок на удивление точно повторял своими очертаниями его член при полноценной эрекции. На лепестках отчетливо блестели прозрачные капли. Стив Роджерс не испытывал эрекции с тех пор, как его разморозили. Стиву Роджерсу остро требовалось кого-то убить. Он не стал раздувать скандала на ровном месте. Его интимные данные были известны сотням и тысячам людей: врачам, аналитикам, ушлым репортерам, способным заплатить врачам за информацию столько, чтобы заставить замолчать их совесть, и всем тем, кто читал мерзкие статейки этих репортеров. К тому же тюльпан на его правой руке и вовсе не был тайной давным-давно. Еще в годы войны этот символ любовно обыгрывали и обсасывали в посвященных ему комиксах. Природная отметина, знак соулмейта – растущий из середины ладони алый тюльпан, крупный цветок которого доставал почти до локтя. Любители романтики и любители грязных сплетен дружно спекулировали на тему того, что где-то на теле Пегги Картер есть зашифрованная в ее имени маргаритка, которая наверняка пышно цветет и ароматно пахнет, когда соприкасается с его тюльпаном. Когда Роджерс пришел к Пегги, он сказал только: – Пегги, я не знаю, сколько еще я выдержу. Если ты не покажешь мне на врагов, я начну убивать мирных граждан. – Такое будет сложно замять, Стив, и это плохо скажется на нашей репутации, – невозмутимо произнесла Пегги и поправила волосы. – Я покажу тебе тех, кого убивать не только можно, но даже нужно. Она выглядела довольной. Стив тоже сначала был доволен. В ЩИТе не сразу заметили, что он пытается самоубиться на миссиях. Стив не сразу заметил, что ему упорно не дают умереть. Он был им выгоден в глобальных масштабах, его использование было целесообразно. Его образ позитивно влиял на восприятие имиджа ЩИТа и Соединенных Штатов на мировой арене. Акции росли, цены на нефть колебались в благоприятных для экономики пределах, мир процветал. И сколько бы крови он ни терял, у них всегда было достаточно донорской, чтобы закачать в него обратно. Стив не особенно задумывался над этим, пока после тяжелого полостного ранения ему мгновенно не нашли идеально подходящую здоровую почку для пересадки. А потом еще несколько органов. – Где вы берете для меня подходящих доноров? – спросил Стив у Говарда, потому что они оба знали, что усовершенствованный организм суперсолдата вовсе не горел желанием принимать в свое нутро, что попало. – Не переживай, Стив. Все под контролем. Что ты такой подозрительный? Ты видишь где-то возмущенных родственников? У нас тут толпы желающих пожертвовать тебе свои органы. Толпы! Орды! – Говард, не ври, – просто сказал Стив, потому что не любил, когда ему врут. – Стив, все под контролем, расслабься. Никаких жалоб не будет. Все под контролем. – Говард, я хочу знать. – Нет, не хочешь, – ответил Говард. – Иди отдыхай. У тебя прекрасные благородные миссии одна за одной. Ты переутомился. Стив с детства ненавидел, когда у окружающих были от него тайны. Он не пошел к Пегги. Он бы не перенес услышать вранье и от нее тоже. Он стал искать, думать и сопоставлять сам. Тюльпан на его руке ощущался совсем живым. С тех пор, как Стиву впервые перелили кровь неизвестного донора, цветок едва пульсировал, в такт его пульсу. Стив не мог думать о том, что это значит. Он знал, что метки большинства соулмейтов исчезают, когда гибнет второй партнер. Стив смотрел глазами и слушал сердцем. Он спустился очень глубоко на подземные уровни ЩИТа. Ниже корней деревьев, ниже уровня городской канализации и ее нечистот, к подземным водам и скелетам чудовищ. Когда кто-то остановил лифт, в котором он ехал, он выбил днище, взял в зубы фонарик и слез в шахту. Он чувствовал, как под курткой цветок горит и пульсирует на его руке. Он знал, что он на верном пути. В прекрасном будущем человечество победило многие болезни, но не все. Конечно, он знал, что Золу перевербовали, и тот много лет работал на ЩИТ. Но Стив как-то не ожидал, что старый подонок еще жив. Все повторялось, как в плохом сне. Когда-то маленький интеллигентный и безобидный на вид толстячок в круглых очках испугался, увидев его в коридоре изолятора ГИДРЫ и трусливо бросился от него бежать. Стив не погнался за ним тогда, потому что услышал Баки. Теперь мерзкий, сдувшийся, как проколотый гнойный нарыв, старик в очках кашлял кровью и закатывал глаза от страха, пока Стив тряс его словно грушу, словно гадкую крысу, которой он и был всю свою жизнь. – Не убивай меня, Капитан Америка, – сипел Зола и перхал. – Я знаю, где он. Я покажу тебе. Я отведу тебя к нему. К твоему донору. Впоследствии Стиву было стыдно об этом вспоминать, но он не узнал лежащего в холодной клетке голого неряшливо перебинтованного человека в тяжелых массивных колодках. Дыхательная маска скрывала его лицо. Грязные волосы налипли на потный лоб, глубоко запавшие глаза были закрыты. Левой руки у несчастного совсем не было, лишь тускло поблескивало, уходя под кожу стальное основание снятого протеза. Правая была прикована так, чтобы у пациента не было шансов вырвать иглы капельниц, уходящие ему в руку. Глубоко в вены ниже и выше полузасохшей корявой тускло-серой луковицы тюльпана у него на предплечье. Стив чуть не задушил Золу той рукой, которой держал его сзади за шею. Потом без жалости швырнул его на пол возле клетки. – Отпирай, – страшным голосом приказал он. – Я сделаю все, что ты скажешь, – согласно проскрипел Зола. – Все, что ты пожелаешь, Капитан Америка. Но подумай сам, он же твой идеальный донор. Пока ты цветешь и сияешь всему миру, он усердно и преданно кормит тебя из-под земли. Если ты вынесешь его наверх, ты запятнаешь себя. Запятнаешь ЩИТ. Ты больше не будешь таким уж безупречным в глазах людей, если они узнают о нем. – Да мне наплевать, – очень спокойно и искренне ответил Стив. – Тогда готовься. Скоро ты узнаешь, как пока ты спал, он убивал для них вместо тебя. Но не при свете дня, а во мраке ночи. Убивал не плохих людей, как говорят герои вроде тебя, а просто людей, которые мешали тем, кто наверху. Он был как притравленная собака, как злобный безмозглый пес. Его будут судить за преступления, если ты вытащишь его наружу. Стив пинком отшвырнул Золу от клетки и сам отпер ее, практически сорвав тяжелую дверь с петель. А после снимал колодки и освобождал безвольно-слабые конечности из зажимов с нежностью матери, купающей больного ребенка. Осторожно аккуратно вынимал иглы. Не выдернул ни одного волоска, когда снимал маску. Когда он наклонился к сухим открытым губам Баки, он не искал поцелуя. Он ловил его дыхание. Баки был жив. Баки был жив. Все это время его Баки был жив. Стив вынес его на руках и посмотрел на Золу холодным невыразительным взглядом. – Это же я спас его для тебя! Я его сохранил. Ты не можешь убить меня, Капитан Америка! Он даже не помнит тебя! – жалко выкрикивал трясущийся старичок, пятясь от него в угол. – Герои не убивают больных стариков. – Иногда откровенно зря, – задумчиво заключил Стив и ударом ноги сломал Золе хребет. Баки очнулся, когда Стив нес его по бесконечной винтовой лестнице все наверх, наверх и наверх. Он долго молчал, и Стив только по ритму его дыхания понимал, что тот в сознании, наблюдает, оценивает. – Спи, Баки, мне еще долго идти, – мягко сказал ему Стив. – Баки? – слабо прохрипел тот. – Я тебя знаю? Откуда я тебя знаю? – Я твоя половинка, – мягко улыбнулся Стив и, наклонившись, поцеловал его в лоб. Баки сдавленно резко выдохнул, а потом вдруг коснулся его щеки своей уцелевшей рукой. – А, это ты. Мой аленький цветочек, – прошептал он. Когда правда вскрылась, миру не понравилась такая правда. Не понравилась такая правда про ЩИТ, и не понравилась такая правда про Капитана Америку. Теперь его с удовольствием и без стеснения поливали грязью по поводу и без повода. Зато к его несчастной половинке люди в большинстве своем отнеслись с состраданием. В твиттах и постах в интернете о нем писали с большой симпатией и слали сотни пожеланий духовного и телесного исцеления. Впрочем, Стив и Баки не особо читали почту. Они сидели на ковре в солнечном пятне из окна, друг против друга. Переплетя пальцы на правых руках, прижав ладони друг к другу, так чтобы тюльпан мог кормить свою луковицу светом и воздухом. Отдавать, а не только брать. Они оба молчали и просто чувствовали друг друга, срастаясь обратно во всех возможных смыслах. И Стив улыбался и макал кисточку в краски и рисовал на их соединенных руках все новые и новые стебли. Вверх и вниз, цветами к луковицам, и луковицами к цветам. Единым защитным поручем для обеих их рук. Баки жмурился словно кот и едва заметно придвигался все ближе, пока не устроился виском на бедре у Стива. Стив не был тем романтиком или последним рыцарем, каким его рисовали историки и фанаты. Он не знал, как сделать красиво, как сделать галантно и изящно, он просто как-то неуклюже свернулся вокруг Баки, защищая его от всех. Он просто никогда и никого не любил кроме Баки.