МИШКА БАКИ

Доктор Митляйд работал с Солдатом три дня в неделю уже почти в течение месяца. Хотя, по большому счету, Солдату трудно было назвать это работой. Доктор обычно спрашивал о его мыслях, эмоциях, как он спал, что ему снилось. В ответ Солдат сообщал о физическом статусе, называл время дня и время года, иногда, глядя в большое окно кабинета – еще и город. Больше он ничего не говорил: не знал, что сказать, и не понимал, что от него хотят услышать. Поэтому молчал. Мог молчать весь час, отведенный ему на работу с психологом. Тот или задавал еще вопросы (но никогда не давил, если Солдат не отвечал ему), или начинал перебирать свои вещи. В первый раз, когда он поставил на стол свой портфель, Солдат шарахнулся от него, как черт от ладана, и после доктор всегда держал портфель на коленях, пока ковырялся в хранящемся в нем хламе. “Хлам” так Солдат называл для себя огромное количество бумажных карточек, антистрессовых игрушек, картинок, похожих на иллюстрации к детской азбуке, рисовальных принадлежностей. Сначала Солдат напряженно ждал, когда доктору надоест то, что он не сотрудничает, ждал, когда тот на него разозлится; потом разозлился сам; потом пришел к мысли, что доктор Митляйд либо некомпетентен, либо просто растяпа и лентяй. Последнее, конечно, казалось сомнительным и наводило на мысли скорее о том, что его новые хозяева планировали притупить его бдительность и дождаться, пока он расслабится, прежде чем бросить его настоящим специалистам, которые уже возьмутся за Солдата всерьез. Но пока этого не происходило, Солдат заскучал. – Можете порисовать, если хотите, – предложил ему доктор Митляйд, отвлекаясь от книжек и буклетов, которые тоже носил в своем портфеле и бессистемно просматривал каждый раз, как если бы забывал, что у него там лежит. Названия некоторых буклетов тревожили Солдата: «Почему мне трудно общаться?», «Почему мне некомфортно в моей коже?», но он пока еще не придумал, как можно незаметно умыкнуть их, чтобы узнать, действительно ли они содержат ответы на заданные в названии вопросы. – У нас здесь есть цветные фломастеры, мелки, карандаши. Берите, что нравится. – Я не умею рисовать, – глухо ответил Солдат. – Скажу честно, я тоже, – признался психолог, но все же взял чистый лист бумаги и синий мелок. – Максимум моих умений – это животные из руки. – Он положил ладонь на лист и последовательно обвел все пять пальцев. Потом дорисовал к большому красный клюв и гребешок и добавил еще круглый черный глазик. – Курица. Мой лучший шедевр. Можно еще рыбку нарисовать из ладони, лошадку, если перевернуть и доделать голову. – Это глупо, – прямо сказал ему Солдат. – И бесполезно. – Это доставляет мне удовольствие, – пожал плечами доктор. – Попробуйте. – Это глупо, – повторил Солдат, но, поколебавшись, все же взял чистый лист и простой мягкий карандаш. Он смутно помнил, как схематически зарисовывал карты местности и планы зданий. Помнил, как его однажды похвалили за качественно составленный фоторобот. На всякий случай он уточнил: – Значит, можно рисовать животных? – Конечно. Животных, людей, дома, деревья – все, что захочется. – И карты? – Конечно. Вы хотите нарисовать карту? Это было бы интересно. – Нет, не хочу, – решил Солдат. Он долго молча смотрел на лист, потом неуверенно нарисовал в нижней половине слегка неровный овал. Сверху добавил немного наехавший на него круг. Потом пририсовал правую руку в виде длинной колбаски и короткими колбасками - растопыренные пальцы. Ноги пришлось рисовать в стороны - иначе они бы не вместились, так что получился почти полный шпагат, хотя и не до конца. Стало немного непонятно: фигура сидит или стоит, было больше похоже на то, что у нее разъезжаются ноги. Пытаясь исправить это, Солдат попробовал пририсовать к ним ступни, чтобы затормозить ноги. Получилось не очень понятно, скорее к общему впечатлению добавилась еще и выраженная косолапость. Солдат огорченно вздохнул. – Вы слишком строги к себе, Баки. На мой взгляд, вы не так уж плохо рисуете, – прокомментировал его усилия доктор. – Кто это? Солдат молчал и сосредоточенно боролся с левой рукой. Она плохо получалась: выходила как-то ниже и больше правой, а от того, что Солдат пытался поправить ее, только становилась еще больше, мрачнее и тяжелее на вид. Солдат не рискнул рисовать на ней пальцы и несколько раз обвел в конце кривоватый круг – кулак. – Никак не пойму: это животное или человек? – тихо, будто обращаясь больше к себе, нежели к Солдату, спросил психолог. – Конечно, животное. Я же говорил: я не умею рисовать людей, – пробурчал Солдат и, окинув взглядом массивную фигуру, решил: – Это медведь. – Благодарю за ответ, теперь я вижу. И как его зовут? Солдат честно задумался, потом резко оборвал сам себя и ответил, как можно прохладнее: – Его никак не зовут, – это прозвучало как будто он огрызнулся на врача, и Солдат поспешил пояснить: – Он же не настоящий. Вещь. Игрушка. – Солдат пожал плечами. – Игрушкам не положены имена. – Это совершенно необязательно. Кукла Барби тому пример. Или мишка Тедди. Или Винни-Пух. Тоже медведь между прочим. Солдат не ответил. Он рисовал своему безымянному медведю глаза. – А где живет ваш игрушечный медведь, Баки? – спросил доктор. – Он не живет. Он ненастоящий. Я же вам говорил, – стараясь не раздражаться, ответил Солдат. Глаза у него получались неплохо: большие, ровные, и анатомически правильные – круг в круге в круге. Он не стал закрашивать зрачок, потому что зрачки отражают свет и редко бывают совсем черными, и от этого взгляд медведя получился как раз правильным: совершенно пустым, но при этом очень сосредоточенным. Солдат мысленно похвалил себя. – Как скажете, Баки. Но даже если он не живет, он где-то физически находится. Где он сейчас? Солдат невольно бросил взгляд в окно, чтобы проверить, что город за ним не изменился. Потом посмотрел на пустой лист вокруг своего медведя, прикидывая, что там можно нарисовать. И передумал. – Он находится там, куда его помещают. – И где он сейчас? – Там, где положено. – Солдат очень старался не раздражаться. Доктор, казалось, или не слушал его или не понимал элементарные вещи. – Он там, куда его поместили. Он вещь. Он лежит там, где его оставят. Не имеет значения, где это территориально. Он будет там. Он никуда не денется. Что не понятно? – Все понятно, простите, Баки, – мягко ответил врач. – А что он делает? – Ждет, – честно признал Солдат. – Чего именно? – Что с ним решат делать дальше. Он ждет решения. – Просто сидит и ждет? – Да. Игрушки не выбирают, чем им заняться. Они просто подходят для тех или иных параметров игры. Этот медведь уже не новый. Он не первый раз меняет владельцев. Сейчас он ждет, как его решат использовать другие хозяева. Он неплохо сохранился. Когда-то он считался потрясающим. Дорого стоил. Его хозяева должны понимать, что глупо просто избавиться от такой стоящей вещи. Солдат заметил, что нервничает и замолчал. К тому же у него не получился рот медведя. Он вышел каким-то кривым, с сильно опущенными уголками. С пустыми глазами и таким ртом медведь совсем не выглядел уверенным в себе и компетентным. Он казался скорее испуганным и грустным. Растерянным. Не знающим, что ему делать. Солдат попытался поправить рот, проведя еще одну линию, превратив его в звериную пасть, чтобы сделать медведя более угрожающим, но в результате у него получился просто открытый рот. Медведь выглядел теперь еще и немного глупым. – Вы огорчены, Баки? – осторожно спросил доктор. – Не получается. Это никуда не годится, – признал Солдат. – Вот ластик, если вы хотите стереть... – Нет! – буквально зарычал Солдат, рванув рисунок ближе к себе. – Не надо его стирать. Я все исправлю. Нет никакой необходимости стирать его. Он действительно знал, что нужно делать. Солдат решительно провел по морде медведя поперечную линию и принялся тщательно и аккуратно заштриховывать ему рот, рисуя поверх него полумаску. – О, понятно, – сказал доктор Митляйд. – А как же он теперь будет есть? – Ему не нужно есть! Он вещь. Он все равно не может есть нормально. К тому же есть специальная трубка. Ее вводят через ноздрю. – Солдат только сейчас вспомнил, что не нарисовал медведю нос, а теперь уже закрасил положенное ему место маской. – Или можно кормить его внутривенно. Это не проблема, сэр. Это не сделает его менее эффективным. Закончив с маской, Солдат окинул медведя взглядом. Тот все еще выглядел неправильным и очень пустым. Солдат решительно выдохнул и принялся рисовать внутри его живота и лап короткие хаотично расположенные палочки. – Это его шерсть? – спросил доктор Митляйд. – Не могу не заметить, как вы аккуратно рисуете, не выходя за контур фигуры. – Потому что это не шерсть, – ответил Солдат. – Это... napolnitel, nabivka. – Ему пришлось сказать это по-русски, он никак не мог вспомнить английских слов. – То, что внутри. – Опилки, вы хотите сказать? – предположил доктор. Солдат представил себе опилки и решительно замотал головой. Опилки тоже не были мягкими, но то, что пытался нарисовать он, ощущалось иначе. Оно кололо и жгло. Мешало лежать неподвижно, царапалось под кожей, царапалось изнутри. Каждый божий миг. – Иглы, – сказал Солдат. – Это хвоя. Он набит хвоей. Еловыми иглами. – Звучит не очень здорово, – сочувственно сказал доктор. – Ощущается еще хуже, – кивнул Солдат и, не удержавшись, принялся ожесточенно чесаться левой рукой, пытаясь хоть как-то унять охвативший его зуд. – Баки, я очень ему сочувствую. Это звучит так печально. – Доктор выглядел всерьез огорченным. – Вероятно, он колючий на ощупь. Солдат резко замотал головой. – Нет, у него очень плотная шкура, – отрезал он и, крепче сжав карандаш, обвел медведя по контуру жирной черной линией. – На ощупь он... плотный. Крепкий. Крепко-накрепко стянутый. Кожистый. Толстая надежная кожа. Гладкая. Он все рисовал и рисовал поверх медведя, перетягивая его грудь надежными широкими полосами кожи, вплотную подогнанными друг к другу. Они качественно держали внутри его потроха, не позволяя ему развалиться, разъехаться по швам. Это была хорошая шкура, крепкая и удобная. Иногда, правда, он начинал в ней задыхаться. – Баки, а скажите, у него есть друзья? – Друзья, – не вникая в смысл слова повторил Солдат, не в силах перестать думать о колющей изнутри хвое и плотных слоях кожи, стянувших ее внутри. – Только не говорите, что у игрушек не бывает друзей. Вы знаете Винни Пуха? – Да, знаю, – просто ответил Солдат. – У Винни Пуха были друзья. – Были друзья, – опять повторил Солдат и вдруг взял еще один лист. Неуверенно нарисовал длинный тонкий овал посередине. Добавил палочки рук и палочки ног с большими устойчивыми ступнями. Овальную голову. – Кто это? – спросил доктор Митляйд. – Друг Винни Пуха, – ответил Солдат. – Пятачок. – Фигура была, если и не крупнее, то ощутимо длиннее его медведя, так что он высказал еще одну версию. – Кристофер Робин. Мальчик. Человек. Он очень тщательно нарисовал второй фигуре глаза, нахмуренные брови, крупный нос и очень строгий серьезный рот. Потом повинуясь внезапному порыву, взял голубой карандаш и раскрасил глаза. А затем и туловище ровными аккуратными штрихами. Обвел голубым цветом руки, а ноги до половины голубым, до половины - красным. Подчеркнул красным цветом губы, и сам смутился от этого. Финальным штрихом взял желтый и очень старательно, очень осторожно нарисовал волосы. Желтый цвет был совсем бледным, поэтому Солдат рисовал и рисовал их слоями поверх слоев. Только сейчас он, пожалуй, понял, что доктор Митляйд имел в виду, когда сказал, что рисование может приносить удовольствие. Он водил карандашом так, будто гладил эти волосы снова и снова. Их становилось все больше и больше. Они уже сияли вокруг овальной головы то ли львиной гривой, то ли золотым нимбом. – Значит, у медведя есть друг? – спросил доктор Митляйд. – Кто он? – Человек, – ответил Солдат, не в силах отпустить желтый карандаш и оторваться от рисунка. – Владелец. Хозяин. Был когда-то, – честно признал он. – А где же он сейчас? Что с ним стало? Солдат резко выдохнул и уставился на врача. Не глядя на свои руки, отложил карандаш и перевернул рисунок вниз изображением. – Я не знаю, где он. Он исчез. Просто исчез. Пропал. Его нет. Левой рукой, которая никогда не дрожала, Солдат снова взял своего медведя и положил его поверх второго рисунка, полностью скрыв его. – Эта тема закрыта, – твердо сказал Солдат. – Спрашивайте, что дальше? Доктор Митляйд посмотрел на исчерканного, жирно зачерненного медведя и грустно поджал губы. – Да у меня остался, наверно, всего один вопрос. Баки, скажите, а что ваш медведь хочет? Это был типичный дурацкий вопрос дурацкого психолога, но Солдату вдруг сделалось тяжело дышать. Он посмотрел на свой первый рисунок. Вдруг подумал, что забыл нарисовать медведю уши, и, снова взяв простой карандаш, пририсовал два маленьких кружочка по бокам головы. А потом вспомнил, что у медведей уши расположены сверху. И чтобы как-то это исправить принялся рисовать тупому медведю шерсть на голове. Она получалась неряшливой и длинной. Она, конечно, скрыла неправильные уши, но попадала и на глаза. Мешая смотреть, мешать хорошо прицелиться... Хвоя изнутри жглась огнем. Ремни стянули грудь и не давали дышать. – Он хочет... - начал Солдат. – Он... – Левая рука сама потянулась к рисунку, накрыла его ладонью, погладила. Солдат не знал, как описать это мучительно сильное желание словами. Как его рассказать. – Он хочет, чтобы его... – Он гладил и гладил свой рисунок. У него внутри все болело от острой жадной необходимости. От тоски по тому, чего он так долго был лишен. – Ему нужно... необходимо... – Пальцы Солдата дернулись, сжались. Ему было так больно внутри. Пальцы сминали, сжимали в кулаке рисунок, превращая его в нелепый бумажный ком. В бесполезный мусор. – Баки, Баки. Думаю, нам стоит подышать. Вы можете подышать со мной? Пожалуйста, Баки. Вы слышите меня? Кивните, если вы слышите. Конечно, он слышал. У него были нормальные уши, пусть и завешенные спутанными волосами. Солдат резко кивнул. Нежная переливчатая трель будильника уведомила их о том, что положенное время вышло. Обычно Солдат радовался ей. Теперь же он растерялся. Он уже собирался дышать под счет Митляйда. – Все, – хрипло сказал он. – Наше время вышло. Я ухожу. – Хорошо. Спасибо, Баки. Всего доброго. До встречи в среду, – покладисто кивнул доктор и стал собирать карандаши и мелки. Солдат, как обычно, не прощаясь, поднялся из кресла и направился к двери. – Баки, – вдруг окликнул его доктор. – А ваш рисунок. Вы не оставите его здесь? – Нет, – однозначно отрезал Солдат и прижал к груди кулак с безобразно смятой работой. – Я его не отдам. Не отдам. -------------------- Когда тем же вечером капитан Роджерс возвратился на свой этаж, где они жили вместе, Солдат сидел на диване и дышал, сам считая себе про себя. За все это время он так и не разжал левый кулак. – Мне звонил твой психолог, – с места в карьер заявил Роджерс. – Он сказал, что очень доволен тобой сегодня, вы результативно поработали. Но предупредил меня быть с тобой помягче. Сказал, что ты скорее всего сильно расстроен, Бак. – Он тебя обманул, – ответил Солдат. – Мы ни хрена не работали. Мы рисовали. Я... рисовал. – Это же здорово, – возбудился Роджерс. – Расскажешь что? Если это не секрет. Ты, может, помнишь, я ведь тоже рисую... рисовал. – Я помню, – неохотно признал Солдат, хотя мгновение назад еще не знал, что ответит именно так, и не был уверен, что именно он помнит. Не зная, что сказать, Солдат только крепче прижал к груди кулак с зажатым листом бумаги. Капитан Роджерс, конечно, заметил. – Покажешь? – попросил он. Солдат сглотнул, потому что четко знал, что за вежливой формой зачастую стоит приказ. Не подчиняться приказам Роджерса он не имел права. Неохотно он протянул руку и, чувствуя, как сердце колотится буквально в горле, дал Роджерсу разжать ему пальцы и вынуть из них смятый рисунок. Тот медленно и аккуратно расправил бумагу. Солдат внимательно следил за его лицом. Следил за тем, как светлые глаза наполнились разом печалью, гневом и нежностью. У Солдата мурашки по спине побежали. – Господи, – наконец, сказал Роджерс. – За что его так? Солдат дернул плечами и хрипло ответил: – Упал в неудачном месте. Потерялся. Не повезло. Просто не повезло. Роджерс резко вскинул взгляд, и Солдата обожгло яркой и острой болью в его глазах. – Это же ужасно, Баки. Просто ужасно. Несчастный медведь. Эти иглы внутри. – Это хвоя, – поправил его Солдат. – Какая разница? Я спал на этой гребанной хвое. Я знаю, что это за пиздец. Баки, ты не помнишь? Мы вместе спали. Мы там... Я потом несколько дней чесался и выгребал ее из костюма. И ты тоже. Ты помнишь? Солдат протянул руку и твердо сказал: – Отдай моего медведя. Роджерс как-то дико посмотрел на него и вдруг прижал рисунок к своей груди. – Не отдам. – Он не твой, – рассердился Солдат. – Нет, он мой, – ощетинился Роджерс. – Я больше не потеряю его. Делай, что хочешь. Я его не отдам. Солдат смотрел на то, как золотятся волосы Роджерса, и не чувствовал желания отбирать у него дурацкий мятый рисунок. Он впервые за долгое время чувствовал себя в безопасности. -------------------- Этой ночью он вдруг проснулся и пошел проверить, что там делает Роджерс в своей спальне. Ну, и, если выйдет, стащить рисунок. Роджерс спал, мятый уголок бумажного листа торчал у него из-под подушки. Солдат прикинул, как ловчее вытащить его, а потом вдруг передумал, обошел кровать и забрался рядом со Стивом. Тот даже не шевельнулся во сне, спал, как убитый. Солдат лежал рядом и смотрел на него. Он хотел бы вспомнить то, о чем говорил Роджерс. Хотел бы стать тем Баки, за которого тот так отчаянно готов был бороться. Которого каким-то образом разглядел в Солдате, узнал и вернул себе. Мысли которого, казалось, иногда понимал лучше, чем сам Солдат. Солдат закрыл глаза и стал представлять себе, что вокруг них ночной лес и они вдвоем лежат в колкой опавшей старой хвое. Он сам не заметил, как уснул. Когда он проснулся, Роджерс напротив затягивал зубами красный шнурок на мизинце своей левой руки. – Фомоги! – попросил он, и Солдат согласно потянулся помочь ему с узелком, и со сна даже не сразу заметил, что ярко-красная витая веревочка, которую они затянули на руке Стива, другим концом привязана к мизинцу на его собственной левой руке. – Зачем это? – спросил он и добавил: – Так и в туалет будем ходить? – Да, – ответил Роджерс и засмеялся, а потом сжал живую руку Солдата в своей руке и притянул его ближе к себе. – Зато так я больше не потеряю тебя. Солдат хотел сказать, что это глупо, но не смог, потому что в этот момент внутри он ощущал одну только огромную благодарность. За эту нить, за это обещание. За веру Стива. Он сам подался вперед и положил голову Стиву на грудь. Стив обнял его так крепко, так хорошо и так правильно, как Солдату хотелось. Как будто он точно знал. Как будто они оба знали.