Redemptio

Как сладка радость освобождения. Она не сравнится по сладости ни с одной смутно растаявшей в глотке крупицей жжёного сахара, не стоит рядом даже с источающим приторный яркий сок, только-только нарезанным на дольки апельсином. Свобода тёплым кристальным водопадом струится по пальцам, окутывает изрезанные линиями жизни ладони, затекает, казалось бы, даже под ногти, даже под закатанные рукава до пробирающейся к горлу тошноты белой рубашки. Как неимоверно, до пьянящего разум головокружения блаженно не сгибаться пополам от обременяющих оков хлёстких звеньев слишком прочных металлических цепей. Настолько блаженно, что Куроро почти стонет. Почти. Незримо лелеет кончиками пальцев скрытый неизгладимо-чистой тканью крест с грациозно выгравированным распятием. Словно нашёптанная одними губами колыбельная, словно забытая, пришедшая откуда-то из глубин бархатная песня. На душе становится так пусто и оттого так пугающе-спокойно. И всё-таки, то ли отчаянный, то ли облегчённый вздох, сдерживаемый одним лишь барьером ровных зубов, комом замирает где-то внутри. Краснота стискивающих необъятное пространство стен проникает под кожу юркой змеёй, ещё мгновение - и отложит там, под ветвистыми расходящимися капиллярами, свои яйца. Он предпочитает не касаться растрёпанного, близкого к тому, чтобы безвозвратно отпасть, куску обоев - боится обжечься эфемерно-скользкими язычками трепещущего на ночном сквозняке пламени. Зажатый в кулаке жар заботливо протянутой рукой ласкает подставленную спину, намереваясь поглотить Куроро целиком, до последней затаившейся на лопатке родинки, до последнего пепельно-чёрного волоса с его головы. Ещё в далёком детстве он точно слышал: у стен есть уши. И сейчас ему кажется, будто они не только слушают, волнительно задержав своё живое дыхание - они ведут с ним самую настоящую беседу. Беседу, способную заполнить переливающуюся всеми оттенками красного тишину. Слишком молчаливо. Блуждаешь рядами давно опустевшего кладбища, секундными взглядами цепляясь за полчища когтистых серых ворон, зловеще разевающих напичканные червями клювы. Вокруг - ничего и никого, под ногами - тоже. Мертвецы голыми руками разрыли собственные могилы, полной грудью и небьющимся сердцем вдыхая торжествующий беззвучный вопль столь долгожданной свободы. Он смотрит вглубь себя и видит такого же мертвеца. Мученика. Напротив него негаснущей восковой свечой тлеет тихий бледный отблеск широко распахнутых алых глаз. И смотрит ведь внимательно, будто боится, что сбежит. Будто Куроро есть, куда и от кого бежать. От обилия красного голова раскалывается, трещит от боли. - Пей, - сочащийся всеми красками безразличия голос разбивает вдребезги хрупкую как фарфоровый чайный сервиз могильную тишину. Потрескавшиеся губы шевелятся, а Куроро всё пытается хотя бы мизинцем уцепиться за то, что они говорят. Бледные, по-мальчишески костлявые пальцы крепче сжимаются вокруг бутылки, приглашающим жестом протягивают грязное изумрудное стекло, - пей, говорю. Он послушно принимает вино, скрещивает ноги, уворачиваясь от вездесущей прохлады скрипучих половиц, с липкой жаждой прикладывается ртом к горлышку. Терпкая алкогольная текучесть оседает на зубах, на кончике языка, на кровоточащих ржавчиной железа дёснах - ему хочется вобрать в себя всю едкую спиртовую сладость, всю кипящую в жидкости жизнь. Вино тоже красное. Слишком красное. Из мебели в комнате лишь методично разваливающийся деревянный шкаф и табуретка - не менее хлипкая и ветхая, увенчанная треснувшей хрустальной вазой. В вазе простаивают розы, изголодавшиеся по солнечному свету и чистой воде. Один из цветков, поникнув, устремил взгляд на запятнанный мерцающим лунным светом пол, свесил голову из своего безжизненного водного убежища. Словно ищет мира и спокойствия среди пыли морозного воздуха. Куроро делает ещё один глоток и не прикрытой тканью брюк оголённой лодыжкой сполна ощущает колкий холод чужой ступни. Ноги Курапики такие ледяные, что в мозгу скромно ютится впечатление, будто он прошёлся босиком по десяткам, по сотням трупов. Будто весь путь его выстлан остывшими, изуродованными глубокими царапинами и гематомами телами. Бросает короткий цепкий взгляд на спутанные золотящиеся волосы. Перед ним, подперев острый подбородок руками, сидит беспристрастный ангел, не иначе. Его судья. Ангел, наверняка унесший на своих крыльях на тот свет множество жизней. Множество жизней, в том числе и величественный Ноябрь. Устрашающий, ветреный, но сорвавшийся с календаря пожелтевшим листком так болезненно и неожиданно. Но Ноябрь там, где ему и суждено находиться, а он, Куроро, непреклонно оглаживает уставшими глазами юно-тонкую шею, угловатые плечи, голо-уязвимые белые ступни. Перекатывает в задохнувшемся сердце образ ангела правосудия. Сквозняк крадучись сдвигает накрахмаленный воротник, ослабляет душный галстук, рассыпается мурашками на груди, на острых ключицах, подобно метким серебряным иглам вонзается в плоть, капельками горячей крови прячась, сливаясь со скрежетом оконных ставень. И воздухохватательное спокойствие течёт по упорно гоняющим кровь сосудам вместе с мимолётным сквозняком. Алкоголь бьёт в голову, и тесные стены вокруг него расплываются, комната словно перерастает во что-то большее, во что-то, что сложно очертить границами. Курапика напротив склоняет голову вправо, хмурит брови. Его спина остаётся напряженной до предела, как струна новенькой виолончели в церковном оркестре. Щёки его пьяно пылают румянцем - отнюдь не гневным. Щёки Курапики тоже алые. Всё вокруг. - Моя…моя очередь, - парень запинается, силясь по крошечным осколкам собрать возможность связно говорить, - передавай бутылку. Куроро колеблется. Он сползшим набок галстуком чувствует натяжение воздуха, повисшее в сантиметрах, стеной лежащих между ними. Слова льются с губ сами. - Позволь мне напоить тебя. Курапика шумно выдыхает. Слабый беззвучный кивок стирает стену сантиметров мертвенным согласием, лопнувшей тетивой старинного арбалета. И будь, что будет. Пространство между ними сужается до такой степени, что плечом он чувствует всполошенный, раздающийся эхом пульс Курапики, беспорядочно, сквозь омут совершенно такого же отвратительно-белого хлопка рубашки. Вино пачкает искусанные, посиневшие от холода губы, тонкой струйкой стекает по подбородку, согревая, утоляя постыдную жажду. До безумия красиво, и красота эта въедается в помутнённый мозг, выкраивает себе местечко, пока Курапика с замиранием сердца слизывает хмельные бордовые капли. Не выдерживает. Оставляет бутылку в стороне, жарко льнёт ладонью к горящей щеке. Целует смоченный алкоголем рот, и поцелуй этот такой нежный-нежный, осторожный, как робкая немая просьба, как отражающиеся в мутных стёклах окон огни ночного Йоркшина. С каждым новым вдохом лёгкие Куроро наполняет запах горелых листьев, и алкоголя, и осенней сырости. Вкус вина на языках перетекает, плавится, норовит проникнуть везде, и Куроро ныряет ладонью в пшеничные пряди, которые тоже пахнут сыростью, и вином, и горелыми листьями. С губ Курапики срывается глухой стон, и этот стон звучит, как знак примирения. Примирения с действительностью. Как фантомный второй шанс.