Секрет твоего сияния

Капитан Роджерс самый страшный из всех кураторов, которые были у Зимнего Солдата. Потому что Баки Барнс любит Стива Роджерса, и это делает Зимнего Солдата бессильным. Ведь он лишь пугающая тень Баки Барнса. Уродливая тень, внутри которой Баки Барнсу приходится теперь жить. Потому что они – одно целое и у них одно на двоих изуродованное учеными мудаками тело. Солдат видит его прямо сейчас в отражении ночного окна. Он упорно поддерживает себя в хорошей форме, он видит и знает, что он хорош. А еще он отлично помнит и прекрасно понимает то, что ему не раз говорили в ГИДРЕ. /Эксперимент не дал требуемого результата. Прикройте его чем-то уже. Это не самое приятное зрелище/ Его пичкали гормонами безжалостно и бесполезно. Того, чего пытались добиться, получить не смогли, и так и оставили его с несообразно увеличенными сосками, расползшимися на большую часть груди. /Нет, Джонс, не заставляй его снимать куртку. Там такая гадость, что у тебя сразу упадет все. Поверь мне. Ебать его нам куртка не помешает/ В то время Солдат не возражал, что хотя бы эта часть его тела выглядела достаточно отталкивающей, чтобы ее оставили в покое. Во всяком случае, большинство тех, кто имел к нему доступ и полномочия приказать ему нагнуться и раздвинуть себе ягодицы. /Надень это. Тебе будет приятно: чистый шелк и тончайшее кружево. Лучшее белье для моей бедной безобразной Снежинки. Не волнуйся, я позабочусь о твоем комфорте, мое сокровище. Мы прикроем твои проблемные места, и ты станешь как куколка. Не надо так дрожать, мой сладкий. У тебя будет возможность отблагодарить меня/ Стив Роджерс похож на Александра Пирса своей властностью и бесстрашием, тем, что ни капли не боится делать с Зимним Солдатом все, что захочет. Своей абсолютной уверенностью в том, что за несколько добрых слов и каплю человеческой ласки Солдат отдаст себя без остатка. И не потому, что доверится и поверит, а просто потому, что ему слишком нужно все это. - Смотри, как ты сияешь, Бак. Твое тело светится. Смотри, Бак. Он подчиняется и смотрит на свое отражение в стекле. Роджерс лежит у него за спиной, и его огромные загорелые руки действительно выглядят непривычно темными на бледной коже Солдата (а ведь было наоборот?). Они ласкают и гладят уверенно и пока еще совсем не жестоко, и Солдату хорошо от их прикосновений. Настолько хорошо, что он вовремя вспоминает: нельзя вздрагивать, когда загрубевшие ладони накрывают его грудь, сминают мышцы, трут бесстыже торчащие крупные соски, размерами длиннее верхней фаланги большого пальца Роджерса. - Какой ты красивый, - искренне выдыхает ему в шею Стив, трется носом, губами, колючей бородой о плечо и упоительно сладко вцепляется зубами, одновременно сжимая и выкручивая Солдату соски. Член Роджерса, все еще мокрый от смазки и спермы с прошлого раза, неумолимо наливается снова, прижимаясь к ягодицам Солдата, и тот задерживает дыхание, чтобы прочувствовать каждый миг, чтобы быть только здесь и сейчас. Чтобы быть только Баки, которому хорошо. Которого любят. - Мне так нравится, какие у тебя большие сосцы, - воркует Роджерс, и Солдат видит в отражении, как он зачарованно смотрит на свои кисти, стараясь полностью накрыть ими расползшиеся по груди ареолы, стискивает грудные мышцы Солдата и в тот момент, когда центр его ладони оказывается над сосками, начинает жадно катать их навстречу друг другу круговыми движениями. - Люблю тебя, Бак, - выдыхает он. И Солдат не выдерживает: его тело выламывает в руках Роджерса вырвавшейся волной животной чувственности, он отворачивается в подушку, зажмуривает глаза и хрипло кричит без слов и без мыслей. От одуряющей остроты ощущений в его недоласканной отвратительной груди, от радости тела, от благодарности, от дивной боли, когда Роджерс вдруг сжимает и жестко выкручивает соски, от того, что у Солдата крепко стоит и хочется секса, и от сознания, что Роджерс не заставит его унижаться еще больше и вымаливать в себя его член. Он даст его даром. И возьмет его именно так, как надо. Он сделает Солдата своим так, как никто никогда не умел. Потому что Баки всегда принадлежал только Стиву. Поэтому ему не страшно завести правую руку за спину и направить Стива себе внутрь, а потом поднять под коленом правую ногу, чтобы тому было видно в отражении, как его член вдавливается в растраханную мягкую дырку. Берет свое. Солдат стонет, потому что это ощущается еще лучше, чем выглядит. Стив не ранит и не рвет его собой, он входит внутрь идеально. Он гладит и ласкает задницу изнутри своим членом и трогает так правильно, так настойчиво и как раз правильно грубо, именно в тех местах, где Солдату нужно. - Стив, Стив, - оглушенный переизбытком тактильной радости стонет Баки губами Солдата. – Еще, Стив, еще. Сильнее, пожалуйста. Солдат кричит, зажмуривается и вцепляется зубами в подушку. Он горит, он в огне. Ему хорошо. Обеими руками Роджерс безжалостно щиплет и терзает его соски, царапает тупыми ногтями их чувствительные ареолы, ненасытный, как зверь в своей жадности и любви, его член внутри пульсирует и таранит зад Солдата с таким напором и яростью, что собственная мошонка Солдата мотается в воздухе, как игрушка. - Пожалуйста, Стив, - шепчет Солдат, хотя Роджерс не разрешал и не приказывал ему умолять. Сейчас ему можно. - Ты сияешь, - как зачарованный повторяет Стив и накрывает одной рукой его член. – Ты светишься, Баки. Баки кричит. Баки кончает. Его будто разрывает на части от невыносимого удовольствия. Когда он приходит в себя, между ног противно мокро и липко. Видимо, Роджерс вынул из него перед оргазмом и спустил ему сзади на ляжки. - Любимый мой, - шепчет Стив, заметив, что он очнулся и целует его в потный висок, в уголок глаза и в щеку. – Мое солнышко. Солдат хрипло и беспечно смеется. Потому что в отражении стекла действительно кажется, что его массивная фигура излучает сияние, но это всего лишь несложный эффект преломления света от ночника, расположенного в основании кровати, чтобы освещать путь в уборную, если им вздумается в ночи ее посетить. И это так просто, и так мило, и… Солдат ловит руку Роджерса и целует ее. Не тыльную часть, как любили многие его хозяева, а ладонь, недавно ласкавшую его соски. - Люблю тебя, - говорит он и эти слова ощущаются внутри совсем иначе, чем когда он говорил их Пирсу. – Люблю тебя. Ты сияешь.