18:00

      Снег летит вертикально вверх.       Саске поднимает взгляд – туда, где медные стрелки нехотя танцуют по кругу на огромном, словно лунный диск в натуральную величину, циферблате. Тонкая минутная стрелка спешит, догоняет свою нерадивую грубую сестрицу – часовую – и скользит мимо.       Семнадцать двадцать восемь. В воздухе застревает громовой гудок паровоза.       Потирая ладони в нелепых шерстяных перчатках друг о друга, Саске думает о том, сколько глубоких, наполненных дымом вздохов он уже успел сделать, сколько раз сердце вздрогнуло, позволяя жить. Сколько людей проскользнуло мимо него, задевая плечом, извиняясь – всех не подсчитаешь, не всмотришься в лица, не ухватишься; позволяешь времени совершать свою грязную работу по удлинению пространства.       Изъеденный подростковой жестокостью, Саске считает: двадцать незнакомцев не доживут до завтрашнего утра. Дальше – сложнее: неизвестное количество тел примут в себя нож, кто-то подорвется, попадет под грузовик. Счастливчики получат пулю в висок – серьезно, на таком морозе огнестрельное оружие кажется не такой уж и плохой мыслью.       Безумные идеи. Итачи всегда говорит, что ему в голову приходят одни лишь безумные идеи, словно Саске был рожден, чтобы стать поистине гениальным ученым или писателем, книги которого проглатывают за ночь в едином порыве восхищения.       – Саске, вот ты где. Давно ждешь?       Нет. Он был рожден вовсе не для этого. Гигантские часы, бесконечные пути из рельсов и сажи, свет от фонарей – все вокруг перекрывает фигура старшего брата.       – Нет, – пожимает плечами Саске, пряча нос и губы под двумя слоями шарфа. Полтора и еще немного оборота минутной стрелки, маленький прыжок часовой, всего сто девять делений – разве это так уж и много?       В конце концов, когда Итачи рядом, Саске превращается лишь в резную тень на дорожке – черноту под ногами, не существующую без фонаря поблизости – и, может быть, он был рожден как раз для этого.       – Прости, я обещал посидеть с тобой перед отъездом. Пришлось зайти на работу. Увольнение, все-таки, – Итачи коротко вздыхает и щурит глаза: в мрачно-оранжевом антураже станции Саске кажется, что тот смотрит на него с презрением. – Что ж, думаю, объяснять не стоит.       – Это… – Саске чуть трясет головой, роняя на землю еще больше мерзлого пуха и собственных сжатых до сингулярности чувств. – Ничего. Я понимаю.       Трещащее молчание. Двадцать четыре секунды – ровно столько дает себе Саске, чтобы рассмотреть человека рядом с собой: пальто, бледные щеки, дорожная сумка в левой руке. Саске беззвучно хмыкает себе под нос. Удивительно, как в небольшой прямоугольник из ткани его брат смог уместить всю свою жизнь.       Пожевав наверняка сухие губы, Итачи протягивает руку и чуть касается лба Саске пальцами. Между ними всегда – этот глупый метр из лжи или недосказанности. Скашивая глаза вниз, Саске думает, что весь измажется в снегу и промышленной грязи, если рухнет на землю в попытке дотянуться до чужих ботинок.       – Ты замерз, – произносит Итачи, убирая ладонь и оставляя младшего брата в замешательстве. – Поезд может задержаться. На дорогах сейчас неспокойно: вчера утром заняли нашу южную станцию, много жертв.       – Знаю. Я читаю газеты.       Тон Саске резче, чем нужно. Ему противно. Всё это – вовсе не то, о чем он хочет говорить.       Война прячется повсюду: в карманах штанов, в которых больше не звенят монеты, на прилавках магазинах и чужих порогах, даже сейчас на устах Итачи – она. Везде, везде: в родном доме, из которого Итачи ушел почти год назад, хлопнув дверью и подводя черту, в смоге, висящем над их провинциальном городком, в глазах тех двадцати незнакомцев, что бежали по станции недавно.       Саске уже шестнадцать, и он прочел все книги о храбрости и преимуществах винтовок в дальнем бою, стал тем, кого отец мог назвать «достойным человеком», не объяснив, что это означает. Не сказав, почему его старший сын вдруг перестал заслуживать этого.       Минутная стрелка вокзальных часов тащится вперед. Чудовищный механизм – если бы Саске только мог залезть внутрь, разобраться в хитросплетении стальных колес и судеб и заставить время бежать обратно. Если бы он только был способен. Но он стоит на платформе, с которой поезда уходят только вперед.       Этой зимой снег летит вверх. Мысли Саске каждодневно возвращаются к прошлому.       – Зайдем внутрь? – кивая на заледеневшую вывеску ресторана, предлагает Итачи, но Саске лишь отрицательно мотает головой.       В помещении просторно и почти что тепло, но дорого. Здесь же снег падает на собранные в хвост волосы Итачи, небесной пылью рассыпается по темной ткани пальто, тает на ресницах и веках, – это красиво, – Саске пододвигается ближе. У Итачи отрешенный взгляд – еще ближе.       – Я возьму, – Саске проворно выхватывает из руки брата сумку и отходит к пустой скамье у ограды, – мне жаль, что они не пришли попрощаться, – бросает через плечо искренне.       – Ничего, Саске. Главное, что ты тут.       И молчание. И вовсе неважно, что из множества неутешительных вариантов Саске ни за что бы не предпочел быть здесь, видеть лицо Итачи спустя столько времени и давиться горечью тех жалких слов, что он должен в итоге выплюнуть из себя: что-то среднее между «прощай» и «тебе плевать, но я буду скучать».       Это и впрямь пустое, когда старший брат улыбается так – ох, это совсем как раньше – присаживается рядом, острыми коленками к бедрам Саске, и его ладонь на миг застывает у чуть приоткрытого рта. Облачко пара вырывается наружу, цепляясь за пальцы.       У Саске находятся слова для них двоих.       – Отец не хотел меня пускать. Вновь завел свою песню про то, что ты всех нас предал, а теперь еще и собрался в крысиное логово. Сказал, что это тебе под стать, – Саске угрюмо фыркает, вспоминая утренний разговор. – Пришлось удирать через окно.       – А мама?       – Мама скучает.       – Я виноват, – говорит Итачи, прикрыв лицо рукой: ни улыбки, ни откровенности. – В последнее время мы так редко виделись. Извини меня. Все эти ссоры…       Слова тонут в гуле уходящего поезда. Саске вздрагивает, всматривается в то, как железо жрет землю вместе со снегом, и молчит. Молчит, потому вряд ли понимает, зачем Итачи хмурится и оправдывается перед ним – разве он сделал что-то плохое? Разве мог он, человек, за которым Саске бежал всю жизнь, за ладонью которого слепо тянулся, предать кого-то? Нет. Конечно, нет.       Саске помнит распахнутое окно в их гостиной и устремленный вперед взгляд брата. Итачи никогда не оглядывался, он лишь по дурной привычке жевал губы и смотрел. Даже когда отец, красный и размахивающий руками, называл его дезертиром, порочащим фамильную честь, а плачущая мать незаметно крестилась. Даже когда Лидер в очередном вещании призывал всех подняться против врагов с севера и запада – скрежетание и звуки марша на повторе. Стоя за стенкой, Саске считал: ровно сто двадцать секунд на одну программу и ни единого шевеления силуэта у окна.       Минуты убегали вперед. Саске со злостью глядел на дрожащую деревянную стрелку перед собой. Если бы он только мог.       Но все же…       Его брат не отправился на поле битвы по первому зову жаждущих крови дикарей – это предательство? Его брат оставил наполненный тоской дом – это предательство? А сейчас он сядет на поезд и уедет, на несколько дней или насовсем, и Саске придется разобрать часы в их комнате на части, иначе он просто потеряет рассудок.       Кажется, Итачи почти что понимает это – в его черных глазах тает сожаление.       – Извини, Саске, я…       – Перестань. Зачем ты постоянно повторяешь это глупое слово? Думаешь, это что-то изменит?       Губы Итачи складываются в узкую полосу. Саске наблюдает за этим исподтишка: в последний день он не может отказать себе в шалости. Хочется зайти еще чуть дальше, дать ладони в варежке подобраться к грубой ткани чужих штанов. Саске чувствует, как от мороза у него горят щеки.       – Ты же знаешь, почему я решил уехать, младший брат?       Бесстрастный взгляд прожигает снующих туда-сюда людей: откровенно скучающих, завешанных сумками со всеми собранными пожитками, смеющихся; людей в форме, с дырками вместо глаз и, вероятно, камнем вместо сердца – пожимающих руки, целующихся с дамами в праздничных шляпках и все еще дышащих. Саске интересно, о чем думает его брат, глядя на будущих мертвецов с тикающей бомбой в нагрудном кармане. Если бы Итачи только позволил ему понять.       Понять. Саске трет лоб кулаком, коля чувствительную кожу шерстью. Саске отвечает:       – Знаю.       Люди и вещи нашептали ему множество ответов. «Твой старший брат трус», «Твой старший брат поможет нам с деньгами», «Твой старший брат тебя не любит, совсем не любит» – все ложное и пустое.       Он вовсе не знает, почему Итачи уезжает в столицу. Но в один из тех далеких дней, воспоминаниями о которых Саске привык упиваться, он на долю секунды поймал этот кажущийся безжизненным, устремленный вперед взгляд. Тогда Саске единственный раз подошел к окну, замер, плечом к плечу брата, но вдалеке не увидел ничего, кроме бескрайнего сизого неба. Итачи молчал.       Молчал, когда диктор называл фамилии в алфавитном порядке.       Молчал, когда прикоснулся своими искусанными губами ко лбу Саске, обещая скорейшую разлуку и счастливую агонию от недозволенной влюбленности.       Но в его мутных глазах, в которых отражались холмы и дома, в выражении лица и пряном дыхании Саске обнаружил нечто большее, чем пустоту. И сейчас, под серым небом цвета кровельного железа взгляд Итачи все тот же – наполненной самой сутью жизни до краев.       – И все равно я не в восторге от этого, – с показной капризностью Саске складывает руки на груди. – Вдруг ты не сможешь найти сносное жилье? Или заблудишься в этих одинаковых высотках? Да и с поездом мало ли что может случиться: что если он сойдет с рельсов? Такое нередко случается.       – Вечно ты навыдумываешь, – тихо посмеивается Итачи, качая головой и по-доброму щуря глаза.       – Я не выдумываю, я… – Саске в смущении замолкает, вновь прячет пол-лица под складками ткани.       «Я пытаюсь найти причину. У тебя ее явно нет».       «Я просто беспокоюсь за тебя, разве не ясно?».       «Меньше всего на свете я хочу остаться здесь в одиночестве».       Глупые мысли маленького глупого брата – все так, как и должно быть. За исключением ладони Итачи, что неожиданно приятной тяжестью опускается на макушку, скользит вниз к шее, заставляя ощутимо вздрогнуть. Саске в смятении подается назад – чужие стеклянные пальцы еще ближе к горячей, мокрой коже спины – хлопает ресницами в сторону Итачи. У его брата красные пятна на скулах, красный кончик носа от промерзлого ветра, и в глазах тоже этот скверный цвет: наверняка из-за усердной работы в потемках полопались мелкие сосуды.       – Саске, – еще одна бесхитростная ласка, – ты же знаешь, со мной ничего не может случиться, – Итачи абсолютно точно не верит в собственные слова, но все равно произносит их. Он невесело улыбается, когда Саске вцепляется рукой в его пальто, разом теряя всю подростковую напыщенность.       – Я знаю, брат. Ты же будешь писать мне? Подробно, обо всем, что только увидишь. Или если будет много дел, то хотя бы по две строчки на почтовых карточках.       Выпрашивать у самого родного человека открытки-пустышки – что может быть хуже.       Нелепое молчание длиной в сорок восемь секунд, крик запоздалого поезда издалека и осознание собственной беспомощности: на земле, застланной снегом и переполненной людскими оболочками, полно ужасных вещей. В мире, где существует смерть, только разлука кажется Саске еще более невыносимой.       Слова Итачи жестокие, бьющие прямо под ребра в сплетение из нервов, кипящей крови и надорванной души:       – Что ж. Теперь мне действительно пора.       Они преодолевают расстояние до поезда за мгновение. Шаг – земля закругляется под каблуком, другой – Саске тянется за чужой спиной и шмыгает носом. Еще один – незнакомец с простреленной головой извиняется за неосторожность. Шаги, шаги. Итачи впереди – это аксиома.       Они вечность шагают по платформе.       Белые хлопья замирают в воздухе. Последний метр – там вагон. Там душно и грязно, там новая жизнь и много-много красного: цвет не войны, а отвратительной обивки сидений. И Саске определенно знает, что будет дальше. А в данный момент он как будто помнит это, если только это возможно – помнить будущее, если только это не сон: Итачи в чужом, плевавшем на него городе, усталый и статный, в новом пальто, под руку с чужой, едва ли плевавшей на него женщиной.       Его брат выберет это, потому что так правильно. Потому что он – человек, не совершивший ни одной ошибки. Воплощение греха.       – Будь аккуратнее, – бросает Саске в никуда, кусая измазанные инеем губы. На «до встречи» не хватает дыхания или смелости.       Десяток людей обтекают их, машут друг другу темными руками-обрубками, и их тут же засасывает дребезжащий вагон. Свисток проводника так противен, что хочется выть.       Посреди всего этого безумия настоящего фигура Итачи замирает, и Саске хочется верить в то, что брату трудно решиться. Еще один шаг. Почему же? Саске готов подавиться смирением, глядя на прямую безмолвную спину.       Но Итачи разворачивается и улыбается – почти как в редкостные моменты их детства, когда все глупости совершались ради неизменного тычка в лоб. Почти. Сейчас Итачи присаживается перед Саске на землю, пачкая штаны в серебре, тянет руки к чужим ботинкам. Саске неловко дергается: конечно же, у него снова развязались его шнурки-ниточки.       – Это тебе нужно быть аккуратнее, глупый, – тянет Итачи, и в его вкрадчивом голосе нет насмешки. – Ты все еще растяпа.       Итачи поднимает на младшего брата взгляд – снизу вверх; радужки черные-черные, словно не принимающая снега ночная вода, словно точно такие же – как у Саске. Наполненные просьбой. Позволяющие подобраться чуть ближе.       Тяжело сглатывая, Саске всматривается в худое лицо. Нет, ему показалось. Или?..       Они всегда должны были преодолеть этот последний шаг вместе, а потому это так просто: вздернуть Итачи за плечи, прекращая немыслимую пытку, подтолкнуть к двери. Ступенька, ступенька, железная стена с мигающей лампочкой. Скрывающая от глаз проводника полутьма и волнующая теснота прохода.       «Ты же знаешь, почему я решил уехать, младший брат?».       – Ты же видел ее, Саске, видел ведь? – шепчет Итачи, склонившись к брату совсем близко, позволяя дышать себе в подбородок; его глаза ошалело блестят. – У мамы в госпитале, там через каждую койку, да… Бледно-зеленая кожа, глаза на выкате, а у крови запах заржавевшей трубы. А еще в подворотнях, на улицах в гнилом районе, знаешь? Конечно, знаешь, ноги сами натыкаются, и даже в темноте видно, что они все лишь из костей да трупных язв. Ты понимаешь?       Саске кивает, кивает, трясет головой, сыплет снегом, хватается за Итачи руками, полным такого же сумасшествия взглядом – видел, конечно же, он все это видел. Он с детства впитал в себя знание о смерти: когда играл с детальками от пистолета под отцовским столом, когда через десять лет вместе с одноклассниками гремел пулями на заднем дворе. Мальчишки пели хором и представляли себя героями, не ведая, как бывают красны закаты после боя.       Но неожиданно для воспоминаний не находится места; все мысли – об Итачи, древесном запахе его кожи, и о том, что он тоже… тоже.       – Будущее не должно быть таким. Я должен попытаться, брат, – рука Итачи дрожит, когда он вцепляется ею Саске в загривок, продолжая напирать и открываться. – Разве это не будет правильно? Там, в столице, я должен… пойми же. Ведь ты единственный, кто стоял рядом со мной.       – Да. Я понимаю тебя.       Саске знает об Итачи все на свете: о бесконечном тихом небе в его голове, о билете во внутреннем кармане старенького пальто, о его губах – покрытых льдом и горьких, но податливых, тянущихся в ответ. Это намного больше, чем можно было только пожелать, это сильнее стука неугомонных часов над их головами, сильнее дней-мертвецов в календаре.       – Я знал, что ты поймешь. Я всегда это знал, Саске, – Итачи радостно прижимает брата к себе, и тот мажет ртом по влажным, окрашенным медью прядям.       Тело Саске прошибает жаром: где-то рядом раздаются голоса, слова и запах брата стоят в ноздрях; Саске цепенеет: ему страшно. Он не Итачи, не умеет глядеть вперед и творить невозможное, он глупый эгоистичный ребенок, который просит:       – Итачи, пожалуйста. Не нужно.       – Что?       – Прошу тебя.       Итачи не способен стрелять в людей, но Саске уверен: его старший брат может разодрать его здесь на кусочки, сожрать сердце и не подавиться. Он умоляет его об этом, умоляет остаться.       Итачи отвечает на поцелуй с жадностью.       – Столько времени, – Саске выдыхает в чужой рот, – ха… столько времени, брат… Почему?       И чувствует прикосновение к своему лицу – острое, как обжигающий металл – к местам, которые хотелось вечность прятать под шарфом. Итачи почти слепо шарит рукой, но Саске знает, что он видит уродливые оспинки, оставшиеся после болезни на коже, все до единой. Одна точка, две, еще – на нем расцветают созвездия.       Саске ненавидит эти отметины всей душой, потому что вспоминает ненужное: рыдания мамы около его постели и вечное отсутствие отца; потому что каждый раз в зеркале он замечает – кожа не такая бледная, не такая чистая, и все это вовсе не то – слишком короткие волосы и глупый вид.       Теперь Саске знает еще и о том, как печальны могут быть глаза Итачи, когда он касается прошлого.       – Было страшно, – признается Итачи, прикрывая веки, погружая себя в темноту той давней зимы. – Она была так близко к тебе, а я ничего не мог. Но теперь я спасу нас, я спасу родителей и всех невинных, всех до единого. Мы же все должны чем-то жертвовать ради мира.       – Нет, – Саске действительно понимает, качает головой, словно болванчик, – нет, нет.       Этот грязный мир вовсе не стоит того, что несет в себе Итачи. Он не собирается отдавать им своего брата. Ему плевать на чужие ошибки, потому что достаточно своих.       Свисток простреливает воздух, поторапливая зазевавшихся пассажиров. Саске будто бы с головой макают в липкое ничто – он разваливается на части.       – Открой глаза! Это не твоя вина, разве не ясно? Тебе не за что платить, потому что ты не Бог.       У Итачи больной, затравленный взгляд из-под темных ресниц. У Саске парадоксально громкий голос и отдающее тяжестью внутри ощущение реальности.       – Ты не сможешь избавиться от нее, потому что ты всего лишь человек, – и от этих слов Саске содрогается. Признавать это больно – скорее для него самого. Итачи, как и он, может умереть – невозможная мысль. Но если они будут вместе, то этого не произойдет – а это уже не подлежит сомнениям, и потому Саске надеется, что Итачи догадается об этом без слов.       Так и есть. Разрушая застывающее молчание, Итачи звучно чихает – раз, другой – трясет головой, заставляя тени танцевать вокруг их прижатых друг к другу тел.       – Видишь? – смеется Саске, отнимая руки брата от своего лица. – Ты простыл.       – Извини, – говорит Итачи. Саске больше не злится.       – Совсем ледяные, совсем… – хватаясь за чужие ладони, бормочет он попеременно с неумелыми поцелуями: губы, подбородок, скулы, опять губы с осевшей на них пылью. Итачи сладко охает, врезается головой в нержавеющее покрытие, и Саске ловко просовывает его мраморные руки под собственную куртку. Там тепло – настоящее спасение – и сердце бьет о грудь и брюшную стенку со всего размаху, разжигая юную кровь.       – Чувствуешь? – спрашивает Саске беззвучно.       Один только миг: мокрые руки на горячем животе, гомон детских голосов в конце вагона, жизнь. У них один только миг. Саске осознает это внезапно и всем своим существом погружается в топкое, непозволительное счастье. Сейчас можно, сейчас – слово шипит на языке, как украденная с прилавка конфета, как пьяное шампанское на шестнадцатилетние – Саске морщится, глотает, дышит глубоко и подается вперед в намерении поделиться с Итачи всем, что успел вобрать.       – А ты, – выдох куда-то в гладко выбритую щеку: нож-скула, впадина виска, – ты понимаешь меня?       Итачи сминает ладонями раскаленную кожу своего брата: конечно. Итачи целует широко, не боясь: конечно, я понимаю. Ведь даже будучи мучительно далеко, он знает Саске наизусть, и это как нельзя правильно. С его самого первого вздоха, первой шалости, первого пропитанного обожанием и потайной злобой взглядом – видит сквозь мышцы и кожу. Путается в пробивающейся наружу душе тонкими пальцами.       Выдерни, выдерни полностью, одним махом, но только не уезжай.       – Хорошо, – Итачи шевелит губами, и Саске пьет слова с его языка, боясь упустить это внезапное снисхождение. Утверждение. От ощущения крепости собственных конечностей начинает мутить.       Прошлое и будущее встречаются друг с другом где-то посередине заледенелой станции захудалого городка. Трое из незнакомцев лежат под обломками резко свернувшего с дороги автобуса.       Семнадцать пятьдесят девять – это время, когда снег перестает валить с неба, обещая чистую морозную ночь, свободную от грехов. Это время, когда Итачи произносит:       – Хорошо, Саске. Сегодня я останусь с тобой.       Война закончится завтра. Они не умрут.       Завтра Лидер объявит по радио о том, что переговоры закончены и настало время сложить оружие, позабыв про ненависть. Еще один побег от ответственности и тысячи новых могил. Эту машину нельзя остановить – можно лишь уничтожить, а для этого нужно продолжать жить.       Саске знает это, когда спиной вываливается на платформу, утягивая Итачи за собой. В восемнадцать часов два влюбленных человека, не сговариваясь, решают бороться со смертью вместе.