Я не мерзавец

— Я не мерзавец.       В первый раз он сказал это, выбравшись из собственного мёртвого тела. Да даже не тела, только оболочки. И сказал уверенно, несмотря на хриплый с непривычки голос. Тогда он и не сомневался в себе ни минуты. Его, считай бога, ждало поистине великое будущее.       Горестно выл, метаясь между высоких утёсов, ветер. На земле, ещё не покрытой белым прахом, отчаянно пробивались посеревшие и почти засохшие травинки. Небо постепенно окрашивалось в розоватый цвет, пробивались первые лучи света. Был рассвет. —Я не мерзавец.       Всё также говорил он, основывая собственное будущее королевство среди многих племён, согласных с ним и нет. Да, он определённо сделает этот мир лучше. —Я не мерзавец.       Было сказано снова. Ослепляя бледным светом Сияние, он был уверен, что всё делает правильно, и что так надо. Насекомые, узревшие сей свет, позабыли про ослабшее и обезумевшее от отчаяния божество, хоть и раньше в лучах её грелись многие из них. Такова натура всех живых существ: стоит только прийти чему-то новому, что кажется лучше, и бо́льшая часть из них сразу бросят того, кого раньше боготворили. — Я не мерзавец.       Говорил он в самом пике своего величия. Он принёс в эти земли новый свет, дал жукам разум, построил собственными руками всё то, что сейчас перед ним и после этого он точно не злодей, верно? — Я не мерзавец.       Тогда в его голосе первый раз проскользнуло сомнение. Сияние изо всех сил старалось выжить, молило не забывать о той, кто дал насекомым настоящий свет, цеплялось за каждую возможность и наконец дало о себе знать спустя столь долгое время.       Разразилась чума. Жуки теряли себя, оставалось лишь желание, будто приказ, распространять чуму всё дальше.       Тогда он в первый раз понял, что его королевство под угрозой краха. — Я не мерзавец.       Сказал он, придумав план как спасти королевство от чумы. Жестокий, отвратительный, но рабочий план. И он уверял себя, что это того стоит.       И повторил это опять, выполняя необычную просьбу королевы глубин. На самом деле это далось ему очень непросто. Было мерзко от самого себя и своего поступка. Несмотря на то, что иначе было нельзя. Ему казалось, что этим он предавал кого-то. И, пожалуй, предавал он в первую очередь именно себя. — Я не мерзавец.       Теперь он очень в этом сомневался. После того, что он делал. Жалкая тысяча испорченных и обрубленных жизней же всего ничего по сравнению с целым королевством? Может быть всё можно было решить иначе? — Я не мерзавец.       Заверял он тот самый, казалось, идеальный сосуд, оправдывая себя жалкими аргументами. А сосуд, неловко задрав голову с острыми рожками, смотрел ему в глаза.       Он изо всех сил отбрасывал назойливую мысль о том, что ему бы никогда не хотелось запереть это маленькое существо на века и обречь на столь долгие страдания. Этот малыш совсем не виноват, что стал очередной пешкой в этой разгоревшейся молчаливой битве двух богов. — Я не мерзавец.       Сказал он, заковывая цепи на сосуде. Где-то там, вдали, королева глубин прощалась с маленькой дочерью, создательница архивов дописывала последний стих, наблюдатель в последний раз смотрел на вершины домов столицы. Скоро все они отойдут к долгому, очень долгому сну.       Он печально улыбнулся, сдерживая слёзы. Он не спас то, чем так дорожил, лишь отсрочил падение королевства. Всё-таки предвидение скорее проклятие, чем дар. — Я не мерзавец. — в последний раз перед тем как обессиленно сползти по стене на холодный пол.