Твои холодные руки

Doesn’t mean I don’t bother it’s just that I care to much about you, Too dead to break this silence*

      Невыносимая и жгучая боль охватывала тело всё больше и больше с каждым днём, начиная с рассвета и заканчивая поздним закатом, а нередко и сияющей на небосводе Луной. Она разрасталась так льстиво-медленно, ненавязчиво и, я бы сказал, незаметно, что любой мог бы попросту не придать значение этому пусть и странному, но терпимому феномену. Она была словно только начинающийся пожар — сначала лёгкий, щекочущий и рокотливый, совсем-совсем незаметный и крохотный, но если вовремя не придать значения этому огоньку, через некоторое время он обратится в необузданный, неконтролируемый пожар, который банально невозможно потушить без колоссальных потерь. И он будет сжигать всё на своём пути, сжигать дотла и серовато-чёрного пепла, что разлетится на лёгком ветру в неизвестность. И если бы боль также обратилась в этот прах, гоняемый игривым и задорным ветерком, я бы продолжал отправлять всё на самотёк, не боясь последствий. Но жизнь, ох уж эта непредсказуемая чертовка, никогда не позволит так просто справиться с собственными проблемами, с собственным «я».       Дыхание сбивалось, глотку словно стягивали мёртвыми узлами со стороны, а сердце билось в таком бешеном темпе, словно вот-вот выпрыгнет из грудины, да в тот же миг остановит своё движение, как и мою короткую, только начавшуюся жизнь. И я совру, если не скажу, что в такие моменты, оставаясь один на один с самим собой, я не хватаюсь длинными и тонкими пальцами за свою грудь и шею, желая вырвать из себя всю ту боль, избавить себя от столь невыносимых мучений, что убивают меня с каждым днём, но так и не хотят окончательно добить меня, лишить этой чёртовой жизни. И, пожалуй, это было и остаётся самым страшным — невозможность покончить со всеми этими мучениями безболезненно, при этом оставаясь в полном рассудке и сознании. Нет, такое может быть только в сказках. И лишь поэтому мне остаётся только покорно терпеть, как настоящая собачонка, сидящая на железной привязи. И, на самом деле, в этом отчасти виноват я, а также моя гордость и характер, что окончательно сформировался после кончины родного отца. А также ещё один человек, который однажды — я не помню даже, когда именно — захватил мой разум и завладел моими чувствами, толком не зная и не догадываясь об этом самолично.       И этим человеком по иронии судьбы оказался он. С вечно идиотской улыбкой на лице, бархатистым и отдающим холодком голосом, своенравный и харизматичный, а также лезущий своим носом в чужие и не очень дела ради какого-то там интереса. И этот человек — Кэйа, который по совместительству когда-то давно являлся моим сводным, я бы сказал даже названным братом, хотя в последние года мы окончательно сошлись на том, что более нас ничего не связывает, а особенно эти не кровные, но родственные связи. И несмотря на это, своенравный паршивец всё-таки позволял себе, оставаясь со мной наедине в таверне, поддразнивать этим наименованием, да ещё с таким тоном, что хотелось всем телом вдавить его в стену, да преподать небольшой урок воспитания, искусав эти холодные, но всё такие же розоватые губы, сжать посильнее тонкие запястья, поднять их над головой и... Да, всё моё существо желало этого сорванца, каким бы раздражающим он ни был для меня. И именно в этом заключалась вся моя проблема, вся внутренняя боль и смятение, а также ранее дикое и долгое непринятие сего факта. Лишь недавно я смог-таки разобраться в себе и своих чувствах, признаться в первую очередь самому себе в том, что мне необходим он, мне необходим его голос, взгляд, тело, да даже воздух рядом с ним. И, возможно, если бы ранее в своей короткой жизни я повстречался с такой манией по отношению к какому-то человеку, я бы знал, как побороть это или, как минимум, притупить в себе, снизить процент доставляющей боли. Но это был первый и, быть может даже, последний раз, когда я ощущаю это и расстраивает лишь то, что эти чувства направлены явно не к тому человеку. Ведь, кажется, он никогда и не ответит, а возможно и вовсе пустит шутку, словно и не замечая чужой симпатии и этих ненавязчивых взглядов в свою сторону.

___________

I act like I don't fucking care Like they ain't even there Cause I have hella feelings for you**

      Когда в Мондштадте наступают глубокие сумерки, а яркое светило, имя которой Луна, озаряет весь небосвод, позволяя даже белым звёздам выглянуть в их законный час, весь славный городок в миг пустеет, оставляя после себя лишь закрытые и тихие лавочки, почти неслышимое звучание ветра и редких стражников Ордо Фавониус, что смиренно караулили выходы и входы в этот обитель свободы. Единственным местом, где ещё оставался гореть тусклый свет, была таверна. И причиной тому были последние посетители, что в свой законный выходной решили всего лишь отдохнуть за парой стаканчиков отменного вина, отвлечься от всей суеты этого сложного мира, да поговорить, излить душу друг другу. Но и им также пришлось покинуть это, можно уже сказать, родное и излюбленное место, ведь до закрытия заведения оставались какие-то считанные минуты, да и домашние явно заждались этих пьяниц. И единственным, кто остался сидеть в этом пустующем зале, был слегка подвыпивший Кэйа, который в очередной раз осушал бокал красного вина. На самом деле это попивание вне рабочее время могло длиться у него хоть до самого утра, как и бесчисленное количество литров и стаканов с алкогольным напитком, однако и, несмотря на родственные связи и всякую формальность, он также являлся лишь рядовым посетителем таверны, посему выставить его за дверь было в порядке вещей. — Кэйа, если не соизволишь уйти сам, это сделаю я своими руками. — Произношу я грубо, как отрезав. И в моём голосе невозможно прочесть истинных чувств и намерений, как и в моём взгляде, наполненном безразличия и холода. И если в глазах Кэйи можно было видеть всеобъемлющий огонь с теплом, то в моих же сплошные глыбы льда и пронизывающий до костей холод, настоящие противоположности своим стихиям. Одна часть меня яро стоит на том, что не хочет выпускать паренька за пределы таверны, словно желая нарочно закрыть все двери, приковать объект обожания к стулу и просто наблюдать за этими изгибами тела и лица, но другая же будто бы отвечает за мои губы и голос, произнося такие резкие и отталкивающие слова. — И ты прекрасно знаешь, что я не стану нянчиться с тобой или сюсюкаться.       В ответ на мои слова последовало сначала какое-то странное молчание, а после глуповатый смешок, в котором отчётливо слышались пьяные нотки. Его владелец явно не воспринимал ни одно моё слово всерьёз, как, впрочем, и следовало ожидать от столь строптивого капитана. Однако от этого смеха в моей груди вновь полыхнул лёгкий огонёк, заставляя меня инстинктивно сглатывать и облизывать свои порядком иссушенные губы. Вслед за этим я заметил, как Кэйа медленно поднимается со своего места, явно уверенный в своей трезвости, несмотря на шаткую походку и увеселительный взгляд, да подходит к барной стойке, но не собирается облокачиваться и вовсе прикасаться к ней. Он что, действительно уверен в том, что ему не нужна дополнительная опора? — Братишка, ты как всегда противоречиво холоден. Я удивлён, что ты вообще наделён Пиро способностями с таким-то характером! — Я смотрю точно в эти голубые, донельзя глубокие и мерцающие глаза, наслаждаясь пусть и нетрезвым, но всё таким же бархатным и ласкающим слух голосом, называющем меня всего лишь братишкой, да постепенно стискиваю свою ладонь до кулака. Мне хотелось, чтобы с этих уст слетали другие слова и звуки. — Ты же оплатишь по старой дружбе? Или в долг? Орден всё оплатит, да с процентами, обещаю и глазом клянусь!       В какой-то момент мне стало плевать на всю эту оплату, все эти многочисленные долги со стороны мужчины, бесполезный орден и всё остальное. Мой холодный разум словно отключился, и ему на смену пришёл животный инстинкт, то самое пламя, что стало захватывать всё моё тело, разрастаясь сначала в груди, а после начиная давать корни по всем нервным окончаниям. Мой взгляд всё так же был бесстрастен и безразличен, однако тело явно намеревалось делать отличные от этого вещи. И я словно находился в лёгкой прострации, лишь наполовину осознавая то, что собираюсь сделать в последующие минуты, но самой главной отправной точкой стала эта дурацкая ухмылка Кэйи и его твёрдые намерения покинуть заведение. Которое он не покинет сегодняшней ночью.       Когда капитан развернулся на сто восемьдесят градусов и наметился точно к выходу, даже не соизволив произнести прощальные слова, я быстрым шагом обогнул барную стойку и в миг оказался позади него, практически дыша ему в шею сбитым и неровным дыханием. Кажется, он не сразу заметил подобное, да даже если бы успел среагировать, я действовал в разы быстрее: схватив названного брата за локти и одним движением развернув его лицом к себе, я грубо прижимаю его к прохладной стене, вдавливаю своим телом и практически нависаю над этим лицом, несмотря на то, что в нашем росте фактически нет видимой разницы. Далее я склоняюсь к его шее, опаляя ту своим дыханием, но не решаясь более ничего сделать — я боялся обжечь его, боялся навредить этой хрупкой коже, боялся оставить следы своего присутствия, но вместе с тем меня охватывало животное желание присвоить Кэйю себе, искусать его и пометить, чтобы весь Мондштадт знал, кому принадлежит этот многоуважаемый капитан и рыцарь Ордо Фавониус. И это единственное, что остановило меня от необдуманного действия. — Извини. — Только и смог выдавить я, ведь понимал, что сейчас наступит точка невозврата. И даже если он находится в алкогольном опьянении, всегда есть вероятность того, что вся эта сцена отложится в памяти, и неизвестно даже, что произойдёт с этими и без того шаткими взаимоотношениями. — Я больше не в силах терпеть. — Уже шёпотом, будто из последних сил произношу я, да слегка приподнимаю голову, заглядываю сначала в эти сияющие глаза, а затем переключаю свой обжигающий взгляд на столь желанные губы. Они находились сейчас так близко, что я и представить в своих мечтах не мог. И ведь это всё наяву, не подделка и не иллюзия, от чего я ещё больше возрадовался внутри. Я медленно закрываю глаза, робко, будто боясь спугнуть, приближаюсь к этим бледноватым губам и ласково целую их, сминаю и пробую на вкус. Аккуратно прохожусь языком вдоль мягких губ, желая приоткрыть и проникнуть внутрь, да ощущаю горький, резкий и противный привкус алкоголя, но, честно, мне было уже плевать на это послевкусие. И я удивляюсь тому, как чужие уста послушно приоткрываются, впуская меня внутрь, чему я и не противлюсь и иду лишь навстречу. Влажный язык ловко проникает внутрь приоткрытого рта, обводит ровную кромку зубов и, наконец, сплетается с чужим, сливаясь в некое подобие страстного, строптивого и желанного танца. И целую я нежно, внимательно, боясь случайно сделать больно или доставить лишний дискомфорт, хоть изначально во мне и бурлило желание грубо впиться и искусать податливые губы до их красноты или даже кровоподтёков. Но то, что мне позволили и просто продолжить этот поцелуй, уже было некой блажью и благодатью. Однако всему приходит конец, как и этому приятному моменту, посему мне пришлось очень медленно, через силу отпрянуть, приоткрыв глаза и взглянув вначале на влажные и слегка припухшие уста Кэйи, а после и на следом открывшиеся глаза, в которых не читалось и толики раздражения или отторжения. Это было невообразимо. — Ты ведь никогда не видел во мне брата, Дилюк? — Его голос звучал серьёзно, а от прежней нетрезвости будто и след пропал. Он был спокоен, расслаблен, но даже сейчас я заметил в уголках губ еле видимую улыбку, которую он так настырно пытался скрыть. Увы, «братец», но только я способен так хорошо прятать истинные эмоции. — Почему ты не мог поговорить со мной об этом раньше? И, самое главное... Почему ты не продолжаешь?       Последний вопрос окончательно сбил меня с толку, ведь не такую реакцию и не такие слова я мог предположить за все эти годы. В моей голове и мысли не было о чём-то положительном, о чём-то ответном на мои чувства и, тем более, такие своенравные и донельзя неприличные, а местами и грубые действия. Я мог ожидать ответ от кого угодно, но только не от этого человека и не по отношению ко мне. Но не успел я обдумать всё по второму кругу, как чужие, очень холодные руки берут мои в свои, да перекладывают к себе на талию, тем самым подавая знак на дальнейшее продолжение. И я послушно выполняю, аккуратно оглаживаю, но не спускаюсь ниже, не без чужого разрешения, в то время как ладони Кэйи неспешно вначале оглаживают мои плечи, поднимаются выше и касаются розоватых щёк, а после трепетно зарываются в непослушные локоны, лишь легонько ероша их. Казалось бы, в этой схватке сражаются огонь и лёд, и битва должна быть ожесточённой, стихийной и сокрушительной, но на деле она оказалось донельзя нежной и чувственной, словно никто никого и не хотел ранить вовсе. И ведь это было настолько непредсказуемо и необычно, если судить по несовместимым характерам и взаимоотношению. — Никогда бы не подумал, что капитан кавалерии возжелает продолжения этих страстных игрищ. И да, я должен был раньше признаться, что больше не мог видеть в тебе не то, чтобы названного брата, но хотя бы знакомого. — Поджимаю немного губы, выдерживаю недолгую паузу и крепче обхватываю чужую талию, тем самым плотно прижимая Кэйю к себе, ощущая его лёгкое тепло. Его талия действительно была тонкой, что мне пришлось крепко обвить её руками. — И к тебе у меня также есть ряд вопросов. — Я мог бы возобновить тот сладкий поцелуй, но теперь нутро и мой разум просили о простом присутствии рядом с собой этого человека. Простых объятий, робких или случайных прикосновений, шёпота и тепла. И поэтому я утыкаюсь носом в чужую, ничем не защищённую и открытую шею, вдыхая приятный аромат. Прохожусь губами вдоль всей шеи, исцеловываю смуглую кожу и завершаю это ласковое действо на мочке ушка, заставляя Кэйю неловко вздрогнуть от приятных и новых ощущений. Да, он был тем самым недостающим фрагментом в моей жизни, без которой всё выглядело так тускло и однообразно. — Несколько лет. Несколько лет я разбирался и вынашивал в себе эти неоднозначные чувства. — Еле слышно, почти интимно и кратко произносит Кэйя, расслабляется в моих крепких руках и также обнимает в ответ. Теперь мы оба боялись нарушить эту тишину, боялись впервые прервать идиллию, словно всё происходящее было самым обычным, но таким приятным сном. И теперь на наших лицах нет тех посредственных масок, безразличия или вечной усмешки на губах. Теперь мы могли быть настоящими друг перед другом, друг для друга и никого более.

Я люблю тебя.