По-хорошему

Все началось с арбуза. Нет, не так. Все началось в понедельник — как водится, день тяжелый. Особенно, после тяжкой пьяночки. Особенно, по случаю возвращения братишки из мест не столь отдаленных — города за пару-тройку сотен километров от родного продымленного насквозь Катамарановска. Что там, за дальними горизонтами однотипных панелек, Тончик представлял слабо, но слушал внимательно. Это на сходках с другими лидерами ОПГ приходилось высокомерную морду строить. Промеж своих, тех, с кем вырос, все это было необязательно и попросту вредно. Все они вышли из одного пазика. Жадно смолили одну на всех, стянутую у бати, дяди, соседа, драгоценную сигарету. Это сейчас у каждого по пачке, хоть таких, хоть сяких — Железный, вон, вообще где-то америкоские достает, ну и делится. Пусть и за нескромные деньги. А Тончик что? Скуривает только так, даром, что на вкус лютое говнище — зато импортное. Это промеж своих можно самокрутками перебиваться. На людях надо поддерживать образ. Истина простая до пизды, но с каким трудом далась… А арбуз, точнее арбузы, совсем нет. То ли бабка, то ли двоюродная тётка по матери, в хиромантию чужих родственных отношений Тончик вдаваться не желал, передала им шесть арбузов на четверых. Тут ему бы и поскромничать: арбузы он отродясь не любил. В отличие от Лало. Тот как-то раз случайно обмолвился, а ему так и врезалось в память, впечаталось вместе с мажущим взглядом тёмных, почти черных глаз. Цыгану палец в рот не клади — руку по локоть отхватит своими железными зубищами. Признаться хоть бы даже и себе, что любопытно и волнительно было бы обвести кончиками пальцев чужие тускло мерцающие золотом клыки, Тончик просто не мог. А представить, как они крепко терзают шею, уж подавно. И все же, все же, все же ебучие (или ебливые) образы никак не желали оставить его в покое. Возникая перед глазами в самые неподходящие моменты: то во время ежемесячных партий в покер, то случайных столкновений в городе. Таких ли случайных? Тончик в совпадения не верил, предаваясь паранойе с исступленным рвением. Ведь не может такое быть, что они шесть раз столкнулись в самых разных местах города по чистой случайности. Нет, ебучий (или ебливый?) цыган точно его преследовал. Возможно, ворожил свою черную магию. Тончик мог бы поставить сто к одному, что у него точно была кукла вуду с зашитыми в неё его, Тончика, волосами. В которую Лало непременно втыкал иголки или чего похуже. Неудивительно, что его за последний месяц не раз и не два скручивало после турничков — во всем был виноват проклятый цыган. Возможно, тому даже не нужна была кукла. Одного взгляда тёмных, бархатистых глаз было достаточно, чтобы у Тончика всё шло по пизде. Масштабно и со вкусом. Угу, горько терпким вкусом полыни, горчащим на языке и отдающим тревожной тянущей болью в груди. Из чего там Лало ваяет свои самокрутки, ему было до пизды. Вставляло с них нехуйственно. И в этом магии было ничуть не меньше, чем во всех сглазах-отворотах-и-поворотах, которые он успел себе нафантазировать. Вставляло с каждым разом все мощнее, и на предложение раскурить на двоих кальян, Тончик повёлся сразу же. Смутно представляя себе, как чужие тонкие красивые губы обнимают мунштук. Как отрываются от него, выпуская дым крупными кольцами — очередная недоступная простым смертным магическая хрень, которой он завидовал особо. И хотел научиться. И даже... *** Дорога к табору вьется и петляет, под самый конец причудливо изгибаясь. Тончик останавливается поодаль. Никогда не въезжал во владения Лало, уважая уединенность чуждой жизни. Теперь вот приходится тащить арбуз через весь табор под насмешливые, недоуменные и полные раздражения взгляды. Пара мальчишек резво подскакивает, обгоняя его и несясь вперёд — знамо зачем. Тончик едва не скрипит зубами с досады. Такой сюрприз испортить. Пидоры мелкие. Мелкие-то мелкие, а все туда же — своего не упустят. Шатер Лало находится в самом сердце табора. Большой, алый — Тончик невольно засматривается. Сколько раз здесь не бывал, а все как в первый — глаз не отвести от такой красоты. Куда там однотипным панелькам Катамарановска до пестрой широты цыганских шатров. Снова магия, колдунство ебучее. Иначе как объяснить, что он каждый раз перед входом в чужой дом замирает, будто завороженный? — Проходи, гаджо, с чем бы не пришёл. Глухо. У Лало голос глубокий, звучный. Едва насмешливый — ровно настолько, чтоб раззадорить, не обидев. Тончик все равно хорохорится раздраженно, откидывая полог и протискиваясь в тёплую темень шатра. Здесь душно, жарче, чем снаружи. И не мудрено: день клонится к закату, выстужая летнее тепло. Огни свечей дрожат, чуть колышутся, вызывая подрагивающий танец теней на стенах шатра. Тончик старается не всматриваться. Вдруг чего лишнего увидит. От Лало, сидящего по-турецки, скрестив ноги на постели, веет древним и могучим. Тем, от чего у него всегда позорно слабеют колени. Вот же ж... И сказать-то в ответ нечего — и так все, блядь, наперед знает. Тут и магия не нужна. Весь табор — единый слаженный организм, а тут его сердце. Большое, алое и по-своему отзывчивое. — Не узнаю тебя, гаджо. С чего вдруг так осмирел? Ну, чего, язык вороны склевали или проглотил? Хищно, зло. А сам в пальцах виноградину перекатывает — и в рот. Тончик сглатывает невольно. Срочно. Срочно надо, блядь, спасать ситуацию и сыплющийся на чужих глазах образ грозы районов. — Ты чо, рамсы попутал? Если попутал, так я быстро поясню, чо по чем, за мной не заржавеет... — Анатоль, — терпеливо, как с маленьким, доводя до белого каления вмиг. — Ты либо гостем будь, либо свали нахрен. Я тебя воспитывать не буду. Где-то там между всех этих слов. Разом затыкая. — Ну, чо ты. Пацаны арбуз подогнали. От нашего, ха, стола вашему. Шаг, ещё шаг — упасть на мягкие подушки, подгребая к себе побольше, привычно и понятно. А рядом и арбуз пристроить, чтоб не укатился никуда. — Слышал сказку про принцессу и горошину? — Лало неожиданно широко улыбается, сверкая золотыми зубами. Тончик залипает нещадно, пока до него медленно не доходит смысл чужих слов. — Ты чо, ты меня сейчас... — Ага. Легко. Ближе склоняясь, да так близко, что он ощущает тёплое дыхание на заалевшей щеке. Да что этот цыган себе, блядь, позволяет?! — Да я тебя... — Слушаю. Очень. Внимательно. Не глаза — омуты, в которых Тончику бы и сгинуть с концами, так нет же. Мучает, топит раз за разом, а ему только и остается приоткрытым от возмущения ртом воздух ловить. И молча охуевать, когда чужие длинные чуть узловатые пальцы ловко втискивают меж раскрытых губ виноград. Тончик сжимает зубы рефлекторно. Тёмный сок брызжет во все стороны. На его олимпийку, на пальцы Лало, течет по подбородку, пока он сглатывает так же рефлекторно. Язык вяжет терпкая сладость. Ох, не за этим он сегодня пришёл. Или… — Вкусно? — Лало скалится довольно. — Дядька с югов передал. Ты угощайся, гаджо. Или угостить? Пальцами по подбородку мажет, стирая следы сока. И снова за виноградом. А у самого кольца, будто в подсохших кровавых подтеках. Теплые, нагретые горячим телом. Тончик только языком задевает едва, а в пах уже отдает жаром возбуждения. Зубами бы их стянуть, а потом завалить его на пестрые покрывала. Подмять под себя или позволить подмять себя — от одной мысли оказаться под жарким, сильным телом его пробирает до мурашек, до осоловевшего взгляда. Лало будто только этого и ждет: большим пальцем сминает слегка, царапает нижнюю губу, заставляя приоткрыть шире рот. Внутрь скользит, придавливая язык. — Ну, что, по нутру тебе мое угощение? Ему только и остается сглотнуть невольно — да, что тут, блядь, скажешь кроме беззвучного «пиздец»?! Но Тончик, все ж, парень не промах. Рывок — алый шелк жалобно трещит под пальцами, и Лало едва на него не валится, только успевай ловить. Самодовольства хватает только на один неловкий, быстрый поцелуй, и вот его самого уже дергают, на постель утягивают. Лало накрывает его тело своим, колено меж бедер втискивает, пригвождает запястья ладонями к постели. Ну, точно пиздец. Полный и беспросветный. Куда больший пиздец — то, что ему нравится до дрожи, до прикушенной губы. Пытается вырваться, но тщетно. И откуда в нем столько силы? — Вижу по-хорошему с тобой нельзя. Языком огорченно цокает под самым ухом. Тончик извивается, пытается отстраниться, да куда там. Чужое бедро лишь сильнее вжимается в пах. — Связать тебя, что ли. А у самого голос от волнения садится так, будто пачку за раз в затяг выкурил. И его некисло вставило. — Ло, ты это… Прекращай. Я кальян курить пришел, а не… Тончика с головой накрывает волна удушливого смущения. Лежит тут, мямлит, будто бы не сам только что в чужие губы голодно вжимался, пытаясь урвать побольше да поскорее. — Кальян, говоришь? Ну, хорошо. Он даже не сразу понимает, что произошло. Просто всё разом прекращается. С запястий исчезают чужие крепкие ладони. Лало садится поодаль расслабленно, чинно, будто не он только что всем телом Тончика в покрывала вмазывал. Вот же… Обидка ебаная накрывает с головой. Он дергает молнию олимпийки вниз решительно. — Жарко у тебя тут. Ноль реакции. Ну да, ну да, пошел он нахер. Тончик руку назад наугад протягивает за виноградом. Целую кисть решительно отрывает, лишь бы было чем руки занять. А Лало что? Уже куда-то в угол шатра съебаться успел. Неужто, и правда, кальян курить будут и больше никаких… Ничего? То есть… Совсем? Что ж ты, фраер, сдал назад… Злиться кроме как на себя не на кого. Хотя Лало тоже молодец — завалил, и крутись как хочешь… Он одну за другой виноградины в рот отправляет, жует зло, сосредоточенно. До ходячих на висках желваков. До текущего по пальцам от особо резкого движения сока. В рот тянет не задумываясь, вылизывает тщательно, чуть жмурясь — вкусно, хоть и грустно. Спохватывается слишком поздно, уже ощущая пытливый, тяжелый взгляд черных глаз. — Анатоль, ты меня раньше срока в могилу сведешь. Лало снова рядом присаживается. Глазами раздевает, не стесняясь. Тончик чуть не давится — на спину тут же опускается жаркая длинная ладонь. — Или ты меня, — смешок задушенный, нервный. От накатившего разочарования не остается и следа. Его сменяет тихое предвкушение. Все происходит, словно в замедленной съемке: вот Лало к нему неторопливо склоняется, вот губы своими накрывает, чуть прикусывая нижнюю, заставляя рот приоткрыть, а вот уже скользит языком внутрь. Неспешно, мокро, но именно так, как ему всегда представлялось. Только вот реальность не идет ни в какое сравнение со всеми его влажными мечтами. Лало живой, пышущий жаром, с неровно вздымающейся и опадающей под его пальцами грудью. Чужие ладони обнимают лицо, а потом Лало обрывает поцелуй. Тончик тянется за новым по инерции, но его мягко останавливают. — Анатоль, — большими пальцами по коже гладит непривычно нежно. И откуда что берется? — Ты должен сказать, чего ты хочешь на самом деле. Стоп, что? Внутри медленно, но верно поднимается новая волна злости. Зачем, а, главное, нахуя? Мало того, что он вслепую в чужие губы в поисках ласки тычется? Или арбуз вот притаранил — запомнил ведь, блядь, а мог бы… — А сам ты не понимаешь, блядь, как на меня действуешь. Ага, да. Хмурится, назад дергается, чувствуя, как на колено тяжело опускается чужая окольцованная рука. Цирк ебаный, вот что это такое. А он, Тончик, в роли приглашенного клоуна. — Не понимаю. Да и ты, похоже, тоже. От разочарования в его голосе, внутри что-то обрывается. Вот так вот. И ебись с этим как хочешь. А как он вообще хочет-то — тоже вопрос. Одно он знает точно: без чужой помощи ему явно не разобраться. Лало уже было собирается встать, когда Тончик его за руку ловит. — Тебя хочу. Целиком и, — губу закусывает до боли, шумно выдыхая, — полностью. Если его и это не устроит, то Тончик за себя не отвечает. Но Лало вмиг светлеет лицом, расслабляется, вновь на постель его роняет. И как у него так лихо получается, а? Ебаная цыганская магия, не иначе. Чужие пальцы ловко перехватывают виноградную кисть, Тончик и понять ничего не успевает, лишь чувствует, как в приоткрытый рот вновь скользит виноградина. Терпко, сладко. Удушливо жарко от одного того, как Лало другую ягоду зубами с ветки срывает. А потом ниже склоняется, в его приоткрытый рот роняет, следом накрывая губы своими. Их языки сплетаются поверх гладкой плоти виноградины, трутся, сдавливают с двух сторон до тех пор, пока сладкий сок не заливает рот. Воздуха катастрофически не хватает, Тончик отстраняется, лихорадочно языком губы обводит — чужая слюна, сок, собственная слюна мешаются, вызывая желание повторить. И еще раз. И опять. Пока весь виноград не кончится. Пока… Майка летит куда-то на пол. Вслед за ней алая рубашка. Ладонями по предплечьям, плечам, царапая, притягивая ближе, еще ближе. По бокам, сосредоточенно ощупывая. Шрам старый, глубокий змеится под его левой рукой. Еще один, вдоль ключицы, Тончик прослеживает губами. Когда-нибудь он спросит, откуда они. Когда-нибудь Лало ответит. Но прямо сейчас они медленно скользят, потираются лениво бедрами, разом растеряв весь пыл. И все равно сгорая друг об друга. Под плотно зажмуренными веками вспыхивают фейерверки, Тончик находит чужие губы на ощупь. Они сладкие, слаще винограда и даже сахара. Лижет их влажно, неторопливо, ловя чужой тихий выдох. Лало откатывается в сторону, дает продышаться, раскидывается по постели. Тончик следит за ним одним глазом, слишком усталый, чтобы двигаться. Шея горит от чужих укусов-поцелуев. Хорошо хоть за высоким воротом олимпийки не видно будет. Ага, успокаивай себя. Будто пацаны не знают, по кому ты сохнешь последние пару лет. Сам же не раз в пьяном угаре проговаривался. Вовремя, блядь, спохватился, ничего не скажешь. Вот уж где настоящий клоунизм. — Иди сюда, драго. Лало манит его, улыбается непривычно ласково. Ну, кто бы мог подумать. Тончик разом отвлекается, сосредоточенно хмурится, оценивая расстояние между ними. Рывок дается тяжело, и он снова валится рядом. Прямо в блюдо с виноградом. — Твою ж мать! Спине становится мокро и липко разом. Тончик подрывается с постели под чужой тихий вздох, пытаясь понять, каков урон. — Анатоль, свет моих очей. Во-первых, иди сюда. Во-вторых, покрывала сам отстирывать будешь. Вот такая она цыганская романтика. Тончик обреченно прикрывает глаза, чувствуя, как губы сами собой растягивает широкая ухмылка. А ведь у них еще есть арбуз. — Чему лыбишься, драго? — Представляю, что можно с арбузом сделать… Удивление в чужом взгляде сменяется раздражением, а потом обещанием. Вот и ходи после этого к цыганским баронам в гости — поди пойми за что проклянут, а за что обласкают. Но Тончик, кажется, смог прощупать общую концепцию.