Black Desire

      У нее никогда не было трех одновременно, потому что в этом случае она бы умерла. Она уверена, что все это удовольствие, вся эта страсть, скорее всего, убьют ее.       Андромеда - самая нежная из трех. Тихий шепот нежности и сладких ласк. Именно она зажигает ароматические свечи, наполняющие воздух ароматом, и рассыпает лепестки роз, чтобы смягчить пол. Именно она оставляет поцелуи на губах, которые спускаются к шее и ключице. Она единственная, кто никогда не трахает ее, пока они не окажутся в безопасности за охраняемой дверью спальни. Там, и только там, она будет медленно снимать одежду с ее тела, как будто открывает подарок. Не торопясь и позволяя своим темным глазам страстно блуждать по каждому дюйму обнаженной кожи, которую она открывает. — Ты такая красивая, Гермиона, - бормочет женщина между поцелуями, которыми она покрывает персиковую кожу, как будто ей не терпится укусить, хотя у ее поцелуев никогда не бывает зубов. — Такая красивая, как будто сама Афродита создала тебя.       И Гермиона всегда краснеет от такой похвалы, потому что это именно то, что она хочет услышать, охлаждающая мазь на давно зажившие раны детства, где ее дразнили за то, что она недостаточно красива. Румянец распространяется по мере того, как губы Андромеды спускаются ниже, от ключицы к груди, где она играет с каждым соском, используя язык и пальцы, при этом не сводя взгляда с мутных карих глаз. — Кожа такая мягкая, - шепчет Андромеда, прожигая кожу юной любовницы своим ртом и словами, когда она спускается еще ниже, ее руки скользят по теплому пространству, ногти слегка царапают, воспламеняя нервные окончания и вызывая сhair de poule*.       Бывшая гриффиндорка может чувствовать, что содрогается от этих прикосновений даже несколько часов спустя. Она может чувствовать, как тело жаждет этой нежной ласки, которая переходит в поклонение, когда язык Андромеды гладким движением раздвигает нижние губы. Полные губы женщины отодвигают капюшон ее клитора, чтобы накрыть пульсирующий влажный бугорок ртом и сосать. Гермиона не сможет сдержать хриплый стон, вырывающийся из горла, даже если будет пытаться. Голова запрокинута назад, пальцы сжимают покорные пряди темных волн, удерживая ведьму именно там, где она должна быть. — О боже, Энди, - слова вырвались из приоткрытого рта, прежде чем Гермиона успела остановить себя. В одно мгновение ощущения прекращаются, и жалобный стон, который она издает сейчас, - это не от удовольствия, а от потери. Ее внимание сосредотачивается на аристократических чертах ведьмы, которая была так благословенно нежна и внимательна к ней, наблюдая за тем, как эти глубокие глаза опасно вспыхивают, а полные влажные губы кривятся в ухмылке. — Что ты сказала? - вопрос звучит смертельно мягким шепотом, не пытаясь скрыть злую радость, которая никогда не позволяет Гермионе забыть, что она и ее сестры из Благороднейшего Дома Блэков. — Андромеда, - выдыхает она, нуждаясь и желая. Андромеда. Это всегда Андромеда, когда они близки, никогда Энди. Энди - это женщина, с которой она пьет чай; женщина, с чьим внуком она нянчится; женщина, которая после долгих ночей веселья отправляет ее домой со строго приподнятой бровью и неодобрительным вздохом. Андромеда - ведьма, которая выворачивает ее наизнанку и заставляет говорить ее сердце. Андромеда - это ведьма, которая прикасается к ней, как если бы она была самым драгоценным из сокровищ, и угощает ее, как если бы она была последней трапезой заключенного. Андромеда - та, кто держит ее сейчас в своих объятиях. — Я так и думала, что ты сказала именно это, дорогая, - шепчет Андромеда, ее теплое дыхание на клиторе заставляет Гермиону шипеть и извиваться, выгибая спину на мягком пушистом белье, беззвучно взывая к большему. И именно Андромеда доставляет девушке удовольствие, зарывшись языком между гладкими складками, безжалостная и в то же время нежная, пока она не почувствует быстрый пульс внутренних мышц на губах и прерывистые всхлипы Гермионы от удовольствия.       Нарцисса, самая младшая из трех, является самой требовательной любовницей. Она ничего не ждет. Она рассчитывает. Она дает указания и требует, чтобы им немедленно следовали. Нарцисса Блэк бескомпромиссна, и она это знает, оттачивает и использует. — Подойди сюда.       И Гермиона беспомощно подчиняется. Потому что это все, что она может делать в присутствии безупречной мраморной кожи, белокурых волос и самых голубых глаз, которые пронзают, заставляя покоряться.       Она наблюдает, не в силах отвести взгляд от совершенно царственного покачивания бедер Нарциссы, от того, как мантия облегает ее изгибы, от того, как она держит свой стан. Вырвавшаяся из-под влияния сурового мужа, выполнившая свои материнские обязанности по отношению к сыну, который теперь вырос. Гермиона всегда чувствует себя привилегированной, видя сторону ведьмы, которую той приходилось скрывать. Нарцисса хотела, она жаждала, но только сейчас она может быть собой.       Это то истинное «я», которое Гермиона желает и всегда будет желать. Точно так же, как она всегда будет желать, чтобы кто-то сказал ей, что делать и как они хотят, чтобы это было сделано. Напоминая ей о школьных днях, когда одобрение профессора и высокие оценки за домашние задания и экзамены значили для нее больше всего.       У девушки перехватывает дыхание, когда Нарцисса сидит на ее бедрах, прижимая к подушкам кушетки. Волосы цвета кукурузного шелка падали ей на плечи, обнажая кожу, как луч лунного света. — Положи на меня свои руки, Гермиона.       То, как женщина рычит ее имя, — низко, всегда высокомерно, заставляет сердце девушки биться чаще, у нее перехватывает дыхание, когда она кладет руки именно туда, куда нужно Нарциссе. Сначала на ее пышную грудь, а потом на розовые твердые соски, которые как камешки после ее прикосновений. Далее вниз по ее фигуре в форме песочных часов, впиваясь ногтями в мягкую кожу. — Да, именно так, моя сладкая.       Гермиона сияет от похвалы, нуждаясь в одобрении, мурлыкающем с холодной отстраненностью. Ей не нужна ласка Нарциссы, ей нужно одобрение. Ей нужно знать, что она делает правильно. Ей нужно сказать, что делать и как, даже если она уже делала это тысячу раз раньше. И младшая сестра Блэк обеспечивает это в интимной близости. Прибереги сладкие библиотечные сессии и интеллектуальные дискуссии на потом, оставь медленные прикосновения и озабоченные вспышки голубого на завтра, потому что сейчас и всегда в эти моменты она нуждается в Нарциссе именно так, а Нарцисса именно так нуждается в ней. — Внутрь, - шепотом командует блондинка, и Гермиона подчиняется, задыхаясь, когда горячие и гладкие стенки опускаются на ее пальцы, сгибая их без подсказки, всегда преуспевая. Она наслаждается шипением, которым дышит Нарцисса, запрокидывая голову назад, когда ее бедра двигаются и извиваются, ища более глубокого проникновения. — Да, моя девочка. Трахни меня.       И Гермиона делает это, задевая большим пальцем напряженный клитор, ее собственные глаза трепещут в ожидании оргазма, который она собирается безропотно вырвать у такой гордой ведьмы. И когда Цисси - потому что теперь она не может быть никем, кроме Цисси, - наконец заваливается, рухнув на нее, дрожа, тяжело дыша, — влажное тело с пальцами, все еще погруженными в ее пульсирующую сердцевину. Гермиона гордится тем, что знает, что это она и только она может привести ее в такое состояние. Это то же самое удовлетворение, что быть единственным учеником в классе с поднятой рукой, знающим правильный ответ.       Беллатриса это...Беллатриса. Она пожирает и поглощает все, что остается, с диким и безжалостным рвением. Ей нет дела до ограничений, поскольку у нее самой их нет. Ее колодец всегда бездонный. Всегда есть что взять, бесконечный запас только для нее после того, как она позволит своим сестрам получить свою долю. Возьми сверху, а остальное оставь мне. Это Беллатриса.       Следы и царапины оставляет Беллатриса. Синяки, малиновые прожилки от острых ногтей. Беллатриса заставляет ее плакать от боли, смешанной с экстазом, когда твердая рука сжимает ее волосы и тянет ближе. Беллатриса, которая претендует; Беллатриса, которая, кажется, нуждается в ней больше, чем двое других, и чья гордость мешает ей сказать это. — Ты пахнешь моими сестрами, малышка, - шепчет Беллатриса над ухом, и Гермиона вздрагивает в ее руках. Кровь становится расплавленной в ее венах, когда голос темной ведьмы становится все ниже и ниже. — Но они еще не сломали тебя. Я буду той, кто сделает это, не так ли? Да, мозг Гермионы кричит, но все, что она может произнести, это хриплый стон, потому что она знает, что сейчас будет. Так много людей пало от прикосновений этой ведьмы, слишком много, чтобы сосчитать, и она одна из них. Только вместо криков страха и боли Белла вырывает из горла крики чистого удовольствия. Крики, о которых она даже не подозревала. Голосовые связки разорвались в клочья от восторга. Ради Мерлина.       И в такие моменты она всегда была Беллой. Не Беллатрисой. Беллатриса блуждает по разрушенному поместью, злясь на мир с хрустальным кубком огневиски в одной руке и своей палочкой в ​​другой, бросая проклятия куда попало, не заботясь о тех, кто по глупости встанет на ее пути.       Но Белле удавалось сдерживать удары и наносить их в равной мере. Белла ловит девушку за лодыжку и опускает ее на пол, смягчая падение и избавляясь от одежды с помощью впечатляющей магии без палочки. Холодный мрамор на ее спине кажется таким же приятным, как бесконечное море черных кудрей, касающихся ее. Ее ноги поднимаются и обхватывают тонкую талию, и Белла бросается к ее рту, прижимаясь зубами к ее губам, погружая между ними язык.       Она уже вся мокрая, так что нет необходимости в прелюдии. Но даже если бы это было не так, Гермиона любит, когда первый толчок обжигает, любит эту тягу, полноту, которая приходит с тремя пальцами, погруженными в нее, зажигая ее стены изнутри, как спичка. — О, черт, - кричит она, ее бедра поднимаются вверх, чтобы встретить каждый импульс, — Да, черт возьми, Белла, - и она ругается только тогда, когда ее трахает Белла. Только тогда она находит способность отпустить, потому что это так дико, так хорошо и так неправильно, все сходится на пальцах, которые, кажется, одновременно наказывают и достигают каждого нервного окончания, которые у нее когда-либо были. И эти зубы, впившиеся в ее горло, и эта сильная, свободная рука, которая держит ее в заложниках, и к черту этот мозолистый палец, который так дразняще касается ее клитора с каждым толчком, что Гермиона вот-вот сойдет с ума. — Пожалуйста, - выдыхает она, чувствуя, как Белла замедляется в мучительном темпе. — О, пожалуйста, не останавливайся.       Белла любит играть. Эта игривая сторона проявляется, выглядывая из влажного от пота лица и обсидиановых глаз, которые могут быть такими жестокими. — Мне позволить тебе кончить сейчас, дорогая? Или позволить Энди вылизать тебя? И Гермиона сейчас всхлипывает, тело напрягается и извивается, желая удовольствия, желая того мощного освобождения, которое приходит только тогда, когда гибкие пальцы Беллы касаются того места внутри нее, до которого язык просто не может дотянуться. — Ты, ты, я хочу тебя, пожалуйста, - умоляет она со слезами на глазах. Потому что она знает, что это то, что нужно Белле. Нужно чувствовать себя нужной. Быть желанной. И Гермиона может дать ей это, потому что хочет. Возьми меня. Используй меня. Заставь меня. Трахни. Пожалуйста, заставь меня кончить. Ее гордость испаряется с Беллой. С Беллой она может быть самой собой на самом плотском и базовом уровнях. С Беллой она может просить. С Беллой она может кричать. С Беллой она может отпустить. — Ну, тогда кончи со мной, малышка, - напевает Белла, и Гермиона действительно кончает, ее тело сжимается, мышцы напрягаются, душа ломается надвое, и она кричит, звук сливается с тихим хныканьем, которое Белла слизывает с губ, все еще погребенная по самые костяшки пальцев внутри нее, в то время как Гермиона чувствует себя похороненной заживо под всеми этими черными кудрями.       У нее никогда не было их троих одновременно. И да, они об этом говорили. Один, два раза, случайно после слишком большого количества вина, но Гермиона уверена, что умрет, если это когда-нибудь произойдет. Все это удовольствие. Вся эта страсть. Слишком много. Слишком много и никогда не бывает достаточно.