Собирая осколки

      После смерти Старка, Стрэндж даёт Питеру пять таблеток, которые помогли бы ему справиться с этим.       — Мне нужно подумать, мистер Стрэндж. Я не готов сейчас просто взять и…       — У них нет срока годности, — перебил подростка мужчина. — Выпей, когда будешь готов, — доктор уже создавал портал, когда Паркер снова его окликнул.       — Мистер Стрэндж?       — Да?       — А вы смотрели «Матрицу»?       Стрэндж дал Питеру пять таблеток. Первая позволит ему сделать один предмет вечным, неподвластным времени. Другая — узнать ответ на любой вопрос. Ещё одна, третья, даст заглянуть в прошлое. Четвёртая — поговорить с умершим человеком. Последняя — почувствовать его прикосновение.       Что-то бесценное             Первую таблетку Питер выпил через несколько дней после похорон. Он знал, что было бы правильно сохранить один из костюмов. Не важно чей: Роуди, миссис Поттс, костюм Железного человека или его собственный, костюм Человека-паука. Потому что как бы он ни хотел стать наследником Старка, никто кроме самого Тони не смог бы починить костюм, случись с ним что-то серьёзное. А герои этому миру будут нужны всегда.       Но, сидя на своей кровати, думая о том, что он вроде бы как неплохо справляется и вот-вот сможет проложить делать домашнюю работу, он поддался слабости. Всего на секунду, но этого оказалось достаточно. Ему было тошно и гадко от этого страшного осознания несправедливости и потери. Он, смахивая слёзы, натянул капюшон толстовки, взял паутиномёты и выпрыгнул в окно.       Пятница впустила его в здание, но ничего не сказала. ИИ словно дала обет молчания после смерти хозяина. Она всё так же исправно выполняла распоряжения и запросы тех, у кого был доступ, но больше не здоровалась и не шутила.       Питер бродил по до боли знакомой квартире. Каждая комната и каждая деталь была пропитана Тони. Вот его бокал с недопитым виски, вот его кусок пиццы, рядом с питательным коктейлем от Пятницы, к которому он в жизни не притрагивался, вот схема платы, назначение которой уже никто никогда не узнает.       Скоро, завтра, может послезавтра, сюда придет Пеппер с Хэппи. Они будут складывать его вещи в чёрные пакеты и тогда, думал Питер, от мистера Старка не останется ничего, он не сможет их остановить.       У него не так много времени. Он направился в спальню наставника. Ему пришлось несколько раз просить ИИ открыть прежде, чем щёлкнул замок. В шкафу Тони висели десятки рубашек и костюмов, каждый стоимостью в месячную арендную плату Питера и Мэй, а то и дороже. Он возьмет один из них, вдруг однажды его плечи будут такими же широкими как у мистера Старка и он сможет его надеть. Он не был бы против. Разве что посмеялся бы с того, как неумело Питер затягивает бабочку.       В самом дальнем углу шкафа виднелась ткань, совсем не похожая на костюмную. Питер едва дотянулся до вешалки и почувствовал прилив жара к щекам и комок в горле, когда достал темно-синюю футболку с принтом из Звездных войн.       Ни в одном из этих надушенных костюмов и наглаженных рубашек не было столько Тони, сколько в этой футболке, которую он надевал теми редкими вечерами, когда Питеру удавалось уговорить его пересмотреть франшизу. Редкие вечера, когда Тони разводил виски колой, когда чаще обычного называл Питера «пацаном» и когда под конец вечера все равно напивался достаточно, чтоб сражаться с Питом на воображаемых световых мечах, прыгая по диванам в пижамных штанах.       Питер абсолютно не помнил, как уснул. Он помнил, что стащил из запасов Тони слишком много коньяка, что орал под AC/DC слишком громко и что слишком нагло уснул на его простынях в той самой футболке.       В той самой футболке? Питер с ужасом понял, что из-за его ночной истерики запах почти выветрился. Он побежал в коридор, где вывернул все содержимое из карманов толстовки и словно ребенок радовался, что таблетки, данные ему Стрэнджем, все еще тут. Он заглотил одну из них, крепко сжимая в руках футболку Тони и не жалея об этом решении ни секунды в своей жизни.       Эту футболку он надел под пиджак на выпускной, был в ней на похоронах тёти Мэй и плевать что подумали остальные. В ней он ходил на вечеринки, на свидания, в ней устраивался на работу, сделав своей «счастливой». Он надевал её просто так. Чтоб выйти за бургером, или в спортзал. Иногда он позволял себе спать в ней, но такие ночи всегда заканчивались бессонницей и эту привычку пришлось искоренить.       Она пахла всё так же даже много лет спустя. Она не протёрлась, не выгорела и на ней не оставалось пятен.       Возможно, Питеру стоило заполучить эту таблетку раньше и выпить её, крепко сжимая в объятьях самого Тони.       Что-то неизбежное       Вторую он выпил когда умерла тётя.       Ему было 27, когда у всегда молодой и веселой Мэй случился сердечный приступ. Он вернулся с работы, а она лежала на полу с раскрытыми глазами и смотрела сквозь него. Просто вот так. Не от нашествия инопланетян и не в заложниках у врага. Его тетю убила усердная офисная работа и повышенный холестерин.       Вот он и вот тело. Это больше не его тетя и она больше не подскажет, что делать в таких ситуациях. Никто не рассказывает детям что делать с трупами близких.       Он просидел рядом с ней около часа, прежде чем смог встать с пола и пойти в свою комнату. Там, в старом школьном пенале пылились 4 цветных шарика.       Он хотел увидеть последний разговор Тони с отцом. Сам не понимая почему, но он был уверен, что будь Тони рядом, имей он такую возможность, он бы рассказал паучку именно это. Возможно, в попытке утешить. Возможно, из желания наконец выговориться.       Они ссорились.       Молодой, без намёка на седину, Тони брызгал слюной в своих родителей. Он хотел выплюнуть на них всю накопившуюся обиду и это явно не получалось. Молодой и глупый, но уже самодовольный и резкий.       Уже тогда Старки жили в роскошном поместье. Мебель из светлого дерева с резьбой и позолотой, картины маслом украшали стены, а в центре гостиной стоял рояль. Питер был готов поспорить на что угодно, что Тони ненавидел коллекцию драгоценных ваз и высокие окна и, не думая, променял бы неделю жизни в этих «хоромах» на один вечер за шаурмой в самой потасканной забегаловке на окраине города.       Питер хотел бы заплакать — ему невыносимо не хватало Тони. Он чувствовал, что должен оплакивать тётю Мэй. Но видя Старка таким полным сил и таким живым, пускай даже злым, Питер лишь невольно улыбнулся.       Так значит, он не знал, что этот разговор станет последним. Вот оно как случается? Если Тони не знал, то значит и он, Питер, не мог знать.       — Скорая? У меня тут… Вы знаете, моя тётя, она… Пожалуйста, приезжайте скорее на угол 10 и 7.       Что-то невыносимое       Человек-паук прятался за мусорками, в одной из тупиковых улиц Нью-Йорка, и обнимал себя за колени. Ему ещё никогда не было так страшно, ему ещё никогда не был противен его костюм героя. Плотный латекс обтягивал его ноги, руки и грудную клетку, не давая дышать. В приступе паники он кое-как стянул с себя маску и боялся, что больше никогда не сможет её надеть.       Ему говорили, его предупреждали. Однажды настанет день, когда он не сможет спасти всех. Однажды ему придётся выбирать — спасти многих или спасти одного.       Две стальные балки падали слишком быстро, паутины хватило бы только на одну. Он спас многих, но лицо человека, которым он, Питер, сознательно пожертвовал останется перед его взглядом навсегда.       Он был там. В двух шагах от человека, который молил его о помощи. И почему-то он решил что эта жизнь менее ценна. Он видел как гримаса боли и страха сменилась холодным безразличием, и глаза, уже не живые, налитые кровью, упорно продолжали смотреть на него.       Питер зажимал уши руками, чтоб не слышать взрывов на соседней улице. Минуту назад там был герой. Он не знал как остановить пожар и не мог удержать падающее здание. Но он хотя бы был там, спасал людей. А теперь он просто сбежал. Пускай и остальные погибают.       — Мистер Старк, — он кричал, хотя знал, что его не услышат, — мистер Старк, я так больше не могу!       Люди ломали кости, получали пулю в живот и умирали на его глазах каждый день и он ничего не мог с этим поделать. Что бы он не предпринимал — он не мог этого остановить. Это случалось снова и снова, каждый день, он был бессилен и никогда не сможет остановить это.       Последние недели Питер был весь на иголках. Возможно это было паучье чутьё, а может простая человеческая усталость, но с недавних пор он знал, что что-то случится. Оно необратимо надвигалось на него. И очередным утром, смотря на себя в замыленное зеркало, снова почувствовав этот мерзкий зуд в позвоночнике, он положил в карман своего костюма три маленькие таблетки.       Сейчас одна из них пришлась как никогда кстати. Он заглотил её и ничего не произошло. Почувствовав себя обманутым в очередной раз и утратив последнюю надежду, Питер уткнулся лицом в колени, обнимая их ещё крепче и в свои 30 с лишним лет плакал, словно ребёнок. Так он плакал в свои 10, перед тетей Мэй и дядей Бэном, когда разбил коленки. Так плакал в самолёте перед Хэппи. Так плакал перед Пеппер, когда впервые после смерти Тони держал на руках малютку Морган в её десятый день рождения. Он лишь хотел поздравить её, думал что уже готов и справится, принес огромный подарок, но на деле только все испортил своими слезами и сбежал с вечеринки раньше остальных. Она была слишком похожа на него. Такой же дерзкий характер, та же любовь к пеперони, тот же взгляд.       Он захлебнулся слезами, когда его ладонь накрыла чужая, теплая рука. Она сжала его так крепко, как только позволяло время. Смешно, что даже спустя столько лет, ладонь Тони Старка всё ещё была больше его собственной.       Питер открыл глаза, но рядом никого не оказалось.       Что-то необратимое       Ему было 47. Столько же, сколько Тони в день смерти. Теперь Питер, со своими принципами и правилами был больше похож на Роджерса. Побитый жизнью и вечно недовольный несправедливостью.       Хотел бы он быть похожим на Тони. Продолжать верить в людей, в себя, не смотря ни на что, не растерять умения веселиться.       Он сидел за столом переговоров, потупив взгляд. Мстители развалились. В этот раз навсегда. Им всем давно пора было уйти на покой. Они всё чаще говорили это Питеру и в этот раз ему не удалось удержать их вместе. Все ушли, остался только он.       — Я не уйду, пока не придумаю, что с этим делать.       — Больше нечего решать, Питер, — последней уходила Вдова. Ей не хотелось оставлять мальчишку (а для нее он так и остался ребенком, не смотря на первые морщинки на лбу) вот так. Но и она не могла уговаривать его вечно. Однажды он смириться.       Теперь Человек-паук сидел за столом один. Больше никаких собраний за стеклянным столом. Никаких планов на белой доске цветными маркерами. Да, он понимал, что подрастающее поколение не даст этому миру рухнуть в Тартарары. Но почему-то всё это было тягостно и тоскливо.       Тор обещал навещать их раз в 20-30 лет, «забегать на пиво». Клинта всегда можно будет найти в их с женой доме, где он теперь нянчит внуков. А с понедельника по четверг можно было заглянуть на лекции Брюса и возможно уговорить его на чашечку чая. И от этого всего становилось только хуже.       Питер достал кошелек и выудил из крошечного кармана на замке четвертую пилюлю.       И вот он сидит напротив, такой же, как и 30 лет назад. С довольной ухмылкой и самодовольным взглядом. Он знает, как его паучок скучал.       — Тони… — называть его «мистером Старком» было бы уже просто неуместно и глупо — теперь они с ним были одного возраста.       — Да, пацан. Это я.       — Тони, я… — Что-то внутри него рвалось и метало. Он хотел бы прокричать Старку всё, что случилось за эти года, кричать о том, как он нужен эму миру и как его не хватает. А может он просто хотел бы перекинуть этот чертов стол и броситься в объятья. Но он сидел, не двигаясь и едва ли выдавливал из себя слова. — Ты бы знал что делать. Ты всегда знал.       — Ни черта подобного, — он откинулся на стуле, закидывая руки за голову, как всегда любил сидеть при жизни. Он говорил легко и просто, словно давал наставления после очередного задания, — Сам ведь знаешь. Делаешь то, что в твоих силах, потом ещё немного и надеешься на лучшее.       — Я очень устал, Тони, — он не упустил бы возможности назвать его по имени.       — Я знаю, Питер. Но тебе сейчас нельзя сдаваться, иначе никак.       — Легко говорить тебе, мёртвому, — он попытался разбавить атмосферу неловкой шуткой. И Тони даже улыбнулся ему в ответ.       Питер почувствовал, что нужно срочно что-то сказать, сменить тему, иначе он сейчас расплачется как девчонка и так бездарно всё пропустит.       — Что там? После?       — Там ничего нет, малыш, — он ответил после долгой паузы и поднял на мальчонка поблекший взгляд, словно боясь, — Тебе придется жить здесь и сейчас.       — Ясно.       — Закрой глаза, паучок.       Питер знал, что это значит. Потому что других вариантов просто не было. Он спохватился, потянулся было к наставнику, но вовремя остановился. Так он точно исчезнет.       — Нет, — он говорил громче, чем стоило бы, — Не закрою. И ты не уйдёшь. Не можешь снова уйти вот так. Я не могу снова остаться один. Прошу, Тони, пожалуйста, я не…       Слёзы и жжение в глазах заставили Питера моргнуть. И Железный человек исчез.       Что-то вечное       За всю свою долгую жизнь Питер Паркер так и не женился или не вышел замуж, у него не было детей. Он встречался со многими девчонками и с несколькими парнями, разных возрастов и темпераментов, но со всеми как-то «не сложилось». Бывшие Мстители давно умерли или были в сотнях световых лет от Земли.       Так что теперь ему оставалось доживать свои последние дни в доме престарелых. Но он не жаловался. Более того, ему здесь нравилось. Утром он гулял у озера, на обед ему давали желе, а вечером — шахматы со стариком Нэдом.       Питер привык носить руки в карманах любимых брюк, потому что в правой руке он согревал маленький шарик. Он любил рассматривать его и перекатывать в пальцах. Он пытался вспомнить почему для него был так важен это шарик. Он смотрел на него и не мог понять почему этот предмет вызывает у него такой трепет. Он помнил, что очень хотел им воспользоваться и помнил, что почему-то боялся этого.       Питер, как и многие старики здесь, каждую неделю утверждал, что эта его последняя и ему осталось парочка теплых дней. Он не боялся смерти, он устал и давно хотел уйти. И этот шарик — его незавершённое дело — последнее, что держало его.       Сегодня утром он был совсем плох. Он часто кашлял и почти не чувствовал ног. Привычным движением он достал из кармана шарик, взглянул на него со злостью, и то ли от бессилия то ли за не имением других идей, проглотил его.       В его голове, четко и ярко, словно солнце в августе, сиял и грел ответ: «три тысячи». Но он так и не вспомнил, какой был вопрос.