Без ответа

Сальери каждый раз спрашивает себя, как это случилось. Он проходит в зал, где работает Моцарт. Тренируется, сочиняет что-то. Когда сочиняет Сальери, он днями и ночами не встает из-за рояля, не ест и ни с кем не общается, а этот — посмотрите-ка — с ходу подбирает нужный ритм. Записав партию, довольно щурится и откидывается на спинку стула, как будто он только что сыграл давно известный куплет, а не оставил поколениям очередной бессмертный подарок. Антонио неслышно подходит сзади. Он знает, что тот любит компанию во время занятий, и действительно — едва последний отзвук новой, еще чистой, неотшлифованной мелодии срывается с клавиш, Моцарт оборачивается и доверительно протягивает Сальери ладонь, которую тот незамедлительно сжимает. Потом шутливо подносит к губам, но Моцарт смеется и поднимается, чтобы поцеловать его, как полагается. Он кажется таким счастливым, думает Сальери. Почему он не может быть таким же счастливым? У него есть все, и даже больше. По крайней мере, ему так кажется. — Сыграем вместе? — спрашивает Амадей и, не дожидаясь ответа, тянет его за собой. Антонио ничего не остается, кроме как согласиться. Он знает, как Моцарту нравится играть вместе с ним, и он никогда не признается ему, что любая такая совместная игра — для него самая настоящая пытка, потому что с каждым новым разом он все больше боится оплошать, отстать, не удержать нужный темп. Но пока он еще ни разу не ошибся. Сальери каждый раз удивляется, как же так вышло: он старше, опытнее, а смущается, как мальчишка, при каждой встрече. Моцарту хоть бы хны — он не стесняется, он открыт, совершенно открыт, и в этом, должно быть, его защита. Он готов болтать часами, и кажется, что значение слова «тайна» ему неведомо, и, наверное, это и есть причина того, что Сальери чувствует себя рядом с ним настоящим стариком, с головой погруженным в какие-то мелкие дрязги и секреты. А Моцарт тем временем зовет его «Тони» и приглашает задержаться у себя дома после вечерней чашечки чая. Они никогда не признавались друг другу в любви, и, честно говоря, Сальери вообще не уверен, способен ли Моцарт любить что-то, кроме сочиняемой им музыки. Сам он давно и безнадежно прирос к молодому гению, и если самым первым испытанным по отношению к нему чувством была зависть, сейчас он хочет для него лишь самой лучшей судьбы. Просто потому, что иногда он видит в нем себя. Вернее, то, каким он мог бы быть. Еще вернее – то, каким он хотел бы быть. Амадей солнечный и легкий на подъем, энергичный и бодрый, а самое главное — ему совершенно не важно, какой пост он занимает и что о нем говорят другие. А говорят они многое, и от этих слов Сальери хочется опустить руки. Так сложилось, что ему редко приходилось бороться за место под солнцем: судьба благоволила ему, позволив стать известным и уважаемым человеком, оставив при этом, пожалуй, слишком добрым и чуточку беззащитным. Сальери оказалось легче не замечать, чем противиться, тем более, он всегда был уверен, что статус и всеобщее признание смогут защитить его. Как оказалось, не смогли. И вот уже злые языки продолжают нести свои сплетни: одна гнуснее другой, и нет больше ни вечерних чаев с ожидаемыми продолжениями, ни совместной игры. Сальери не хочет, чтобы о них говорили, но, кажется, слишком поздно: слухи ширятся и растут, как плесень на прогнивших объедках. А Моцарт не замечает всего этого и, самое главное, словно бы не скучает за ним. Как будто бы, скрывшись из его поля зрения, Антонио исчез из его жизни. Сальери понимает. Амадей еще слишком молод и слишком горяч, его мысли полны нот и звуков, а дни — приемов и концертов, он дарит любовь и получает ее сполна, вот только ему совсем не важно, с кем делить ее. Правильнее сказать, он делит ее со всеми. Они изредка видятся, и когда это происходит, Сальери каждый раз так и подмывает снова прижать его ладонь к своим губам, и он знает, точно знает, что Моцарт не будет против. Но он не сделает этого. Не на глазах у всех. И вообще — никогда. Амадей умер за несколько дней, сгорел от лихорадки, не выходя из собственной комнаты. Сальери знал это, но так и не попрощался перед его смертью, которая немедленно обросла мистическими подробностями. Народ всегда питается байками. Кто-то утверждал, что Моцарт погиб из-за какого-то реквиема — отличная, кстати, вещица, Сальери успел ее послушать и похвалить друга, который никогда не переставал быть для него чем-то большим. Кто-то нес какую-то чушь о черном человеке, пришедшим по душу молодого композитора, а кто-то — подумать только — утверждал, что это Сальери отравил его. За что они с ним так? Антонио смирился с происходящим уже давно. Он живет уже шестой десяток, и почти каждый день слышит шепотки за своей спиной, но пока еще ни один человек так и не решился его обвинить. А он просто привык: в конце концов, он прожил долгую и не такую уж плохую жизнь, подарив миру еще несколько прекрасных музыкантов. Жаль только, что большую ее часть ему было одиноко. Сальери каждый раз спрашивает себя, как это случилось, но не находит ответа.