просто забота

Токио не уверена, что думать об остальной части банды. Она доверяет Профессору, считает, что он доверяет всем остальным, но она бы не зашла так далеко, если бы не подозрительно относилась к незнакомцам. Рио милый и красивый, Денвер - идиот, но его легко контролировать, Найроби может быть другом - как и Москва - а Хельсинки и Осло кажутся хорошими, хотя они мало разговаривают. Но это двое других мужчин, Берлин и Палермо, которых она не может прочитать. Берлин - придурок, это быстро становится ясно. Он снисходительно смотрит на нее и на Найроби и ухмыляется всякий раз, когда профессор говорит. Он всегда приходит на занятия в костюмах, как будто собирается в оперу, и с самого начала напрягает ее. Палермо тоже засранец, но не такой. Он иначе относится к Берлину со своим высокомерием. Берлин действует так, как будто он дар Бога миру, тогда как Палермо кажется, что он любит себя, потому что никто другой не любит. Он открыто флиртует и с Хельсинки, и с Денвером, и даже с Рио однажды - только не с Берлином. Они близко, она так много может видеть, но не знает, каким образом. Она не думает, что они родственники, Палермо в конце концов южноамериканец, но они тоже не похожи на друзей. Что-то в них двоих и в том, как они ведут себя друг с другом, не дает ей покоя, и она тщательно хранит каждую часть информации о них. То, как Берлин смотрит на остальных, как будто они грязь под его дорогими туфлями, но не стесняется пить из кофейной чашки Палермо. Как Палермо выглядит так, будто хотел бы убить их всех, когда они задают вопросы о его расчетах, но только ухмыляется, когда Берлин прерывает его на полуслове. Но до сих пор она не может определить их отношения. Фактически, только за две недели до ограбления она действительно получает представление об их отношениях, потому что Палермо заболевает. У всех них было утро, когда они просыпались с заложенным носом и болью в горле, но обычно она проходит в течение нескольких дней. Однако в Палермо у него появляется постоянный кашель. Он начинается с того, что каждые несколько минут в классе он прочищает горло, и профессор пристально смотрит на него, а Найроби и Денвер обмениваются раздраженными взглядами. Он начинает пить медовый чай, как будто это вода из фонтана молодости, но это не помогает. Вместо этого ситуация ухудшается, перерастая в резкий, болезненный кашель, который хрипит из глубины груди Палермо, и даже Токио вздрагивает от сочувствия, когда он задыхается и отмахивается от попыток Москвы помочь. Проблема в том, что Токио было бы намного лучше, если бы ее комната и комната Палермо не были рядом друг с другом. Как бы то ни было, он не давал ей спать по ночам, и любое сочувствие, которое она испытывает, поглощается раздражением, которое приносит с собой недосыпание. Несмотря на свою усталость, Палермо выглядит хуже, каждый день затаскиваясь в класс, с темными кругами под глазами и без своей обычной ворчливости. На шестую ночь, когда она слушала «Палермо» в состоянии полусухого удушья, Токио скатывается с кровати и роется в своем рюкзаке в поисках своего запаса тяжелых миорелаксантов. Она не врач, но совершенно уверена, что нельзя кашлять, если все мышцы не в состоянии спазмировать. Она хватает пакетик с таблетками и решается выйти в коридор. Она только что подняла руку, чтобы постучать в дверь Палермо, но тут слышит голоса. Сначала она не может понять, кто это и что они говорят, потому что слова заглушаются очередной попыткой Палермо откашлять легкие. Она приближается к двери, когда человек снова говорит, и она узнает голос Берлина. «Тебе нужно пойти к врачу, mi amor», - говорит он, и Токио от удивления чуть не роняет пакет с таблетками. Он медленно произносит слова mi amor, когда Палермо снова кашляет. «Нет, - говорит Палермо хриплым голосом, когда ему удается отдышаться. «Мы не можем рисковать, что нас увидят». Он снова кашляет, и Токио использует громкий шум как прикрытие, чтобы приоткрыть дверь - ровно настолько, чтобы видеть комнату. Палермо сидит в постели, ноги и большая часть его туловища прикрыты одеялами. Берлин сидит позади него у изголовья, обхватив руками верхнюю часть тела Палермо, подперев его бедра под одеялом, и, похоже, он физически поддерживает его. Палермо вздыхает и опрокидывает голову на плечо Берлина, когда тот трогает его грудь ладонью. Токио уже была достаточна уверена, что их отношения далеко не платонические, и Берлин, целующий Палермо в лоб, только подтверждает это. «Я не думаю, что это имеет значение, cariño», - говорит Берлин. «Ты болен, ты едва дышишь, и я точно знаю, что дети тайком сбегают, чтобы выпить. Каждого из них осмотрела не менее сотни человек, так что обращение к врачу под вымышленным именем вряд ли будет иметь значение. Палермо пытается вздохнуть, но вместо этого издает свистящий хрип. «Хорошо. Но ты должен сказать Серхио. «К черту Серхио», - усмехается Берлин. «То, чего он не знает, не причинит ему вреда, и ты вряд ли сможешь успешно помочь ему с его ограблением, если не в состоянии дышать». «Хорошо, хорошо», - соглашается Палермо, и Берлин самодовольно улыбается, прижимая еще один поцелуй к его голове. «Я отвезу тебя завтра первым делом». Палермо кивает и позволяет Берлину убрать свои потные волосы с лица. «Хорошо, но ты останешься на ночь?» Берлин улыбается так, что все его лицо смягчается, и Токио почти подумал бы, что это мило, если бы он обычно не был таким жутким. «Конечно, попробуй поспать сейчас, Мартин». Палермо бормочет свое согласие, уже выглядя в основном спящим, и Токио воспринимает это как сигнал, чтобы уйти, шаркая прочь от двери, как можно тише. Вернувшись в свою комнату, она роняет таблетки на тумбочку и пытается понять, как она это пропустила. Найроби не уверена, как все пошло так быстро, но Токио вышла из монетного двора и находится в руках полиции, Рио потратил целую вечность на галлюциногенных седативных препаратах, а с Денвером творится что-то странное. Не говоря уже о том, что Берлин ведет себя как величайший страдающий манией величия человек во время отсутствия Профессора. Лишь после того, как Берлин пытается убить Рио, и она решает взять под контроль банду, она вспоминает Палермо, который ждал их по телефону. Она бьет Берлина прикладом своей винтовки, и он падает на землю - а затем Палермо шлепает ее по лицу. Она роняет телефон в шоке, и она все еще слышит, как Профессор кричит тихим и жестким голосом, когда Палермо целится в нее из пистолета. Она обращается за помощью к Хельсинки, но он выглядит неохотно нерешительно. «Я даю тебе один шанс уйти, и я забуду, что это когда-либо происходило», - говорит Палермо спокойным голосом, опровергая гнев в его глазах. «Уходи, возвращайся к надзору за печатанием денег, или я застрелю тебя и выброшу твое тело в окно, чтобы полиция забрала». Она смотрит вниз на неподвижное тело Берлина на полу, затем снова на Палермо и на дуло пистолета, который он все еще направляет на нее. В отличие от Берлина, его рука не дрожит. «Найроби», - тихо говорит Хельсинки, она кивает, делает шаг от Палермо, а затем еще один. Ее сердце не перестает биться, пока дверь за ней и Хельсинки не закроется, и она не окажется на полпути к печатным станкам. «Он вышел из-под контроля», - говорит она. «Я должена была что-то сделать». Хельсинки молчит, но не выглядит убежденным. «Он собирался убить Рио!» она настаивает, и Хельсинки вздыхает. «Я знаю, но он наш лидер. Мы должны подчиняться его приказам », - говорит он. Найроби качает головой. «Нет, он не мой лидер. Мой лидер-Профессор. «И Профессор сказал, что Берлин - наш лидер внутри монетного двора», - ровно возражает он. Найроби усмехается. «Ну, в отличие от тебя, я не слепо выполняю приказы!» Хельсинки моргает, его взгляд болезненно окрашивается, и она вздыхает. «Извини, я не это имела в виду», - говорит она. «Да, это так», - отвечает Хельсинки, прежде чем повернуться и оставить ее одну перед офисом, где их сумки и сумки с деньгами ждут, пока они схватят их и убежат. Она хмурится, засовывая руки в карманы, и тогда она понимает, что у нее все еще есть берлинские обезболивающие, но нет пистолета. «Бля», - бормочет она про себя. Она очень, очень не хочет возвращаться в комнату с Берлином и Палермо, но, с другой стороны, ей нужен ее пистолет. Она вздыхает и как можно медленнее возвращается тем же путем, которым пришла, пытаясь затянуть путь, надеясь, что это даст Палермо время достаточно остыть, чтобы больше не желать ее смерти. Когда она останавливается у зала заседаний, она не слышит никаких голосов, поэтому она громко стучит и входит, не дожидаясь, пока ее спросят - она не собирается спрашивать разрешения ни у кого из них. Берлин растянулся на диване с закрытыми глазами, Палермо стоит на коленях на полу рядом с ним, прижимая к голове Берлина комок салфеток. Когда входит Найроби, Палермо сразу же поднимается на ноги, на его лице появляется хмурое выражение. "Что ты хочешь?" - требует он, и она поднимает руки, защищаясь. «Эй, успокойся, Палермо», - успокаивающе говорит она. «Я здесь, чтобы взять пистолет». "Почему?" Палермо усмехается. «Планируете нанести удар кому-нибудь еще?» Найроби кусает себя за щеку, чтобы не огрызнуться. «Нет. Я тоже пришла отдать тебе это ». Она поднимает пакет с обезболивающим и отступает, когда Палермо тут же хватает их. «Отдай их мне», - требует он, и она качает головой. "Почему? Они тебе не принадлежат. Палермо смотрит на нее кинжалом. «Что ж, им будет лучше со мной, чем с тобой. Передай их. Сейчас." Учитывая, что менее получаса назад Палермо приставил пистолет к ее голове, Найроби решает больше не толкать его и смягчается. Она передает обезболивающие, и Палермо немедленно осматривает их, как бы проверяя, не испортилась ли она с ними. Он пересекает комнату, чтобы взять набор, из которого она первоначально украла лекарства Берлина, и достает шприц. Он достает один из флаконов из пакета и с помощью шприца опорожняет один из флаконов. Затем он хватает одну из рук Берлина и делает ему укол. « "Что ты делаешь?-говорит Найроби.Нельзя просто случайным образом уколоть его ». Он бросает на нее равнодушный взгляд, прежде чем нажать на поршень и выпустить лекарство в кровоток Берлина. «Заткнись», - говорит он, когда она снова протестует. «Я делаю ему инъекции не просто для удовольствия - он пропустил дозу». Найроби моргает. «Ты знаешь его расписание?» Палермо так сильно закатывает глаза, что ей интересно, что у него нет аневризмы. «Кто-то должен». Он осторожно закрывает шприц и кладет его в сторону, а затем поднимает голову Берлина и садится, перекладывая шприц к себе на колени. Найроби удивляется, насколько нежно Палермо обращается с другим мужчиной, почти как они - за исключением того, что это не имеет смысла, потому что Берлин преследует женщин-заложниц с того момента, как они туда попали. «Если ты собираешься встать, то можешь принести мне еще салфетки и бинт или марлю из аптечки», - говорит Палермо, глядя на нее, и она вздрагивает, но делает, как ее просили. Она наблюдает, как Палермо смачивает салфетки водой из одной из бутылок и тщательно вытирает затылок Берлина. Затем он прижимает к ране толстый тампон марли, а затем наматывает повязку на голову, чтобы закрепить ее. «С ним все будет в порядке», - без подсказки говорит она, но по какой-то причине чувствуя необходимость успокоить Палермо. «Я не так сильно его ударила». Палермо не переставал ругаться с тех пор, как они пришли на пляж. Это негромко, просто длинная цепочка ругательств, которые постоянно бормочут ему под нос, и Денвер рассмеялся бы, если бы это не раздражало. Он и Моника - Стокгольм, как она теперь настаивает на своем названии - спустились искупаться сразу после завтрака, и теперь она растянулась на песке рядом с ним, выглядя так, как будто он никогда не думал, что сможет иметь. Она еще не появилась, но Денвер убежден, что видит небольшой изгиб ее загорелого живота. Ее волосы собраны на макушке в пучок, и он наблюдал, как она спит, когда к ним присоединились Палермо и Берлин. В отличие от Денвера и Стокгольма, они принесли корзину, из которой Берлин изготовил одеяло, и настоял на том, чтобы расстелить его на земле, прежде чем он сядет, - тогда и началась ругань. Потому что Берлин вышел из монетного двора с пулевым отверстием в руке, а у Палермо была целая пуля, воткнувшаяся ему в колено, и ее не удалили, пока они не сошли с грузового корабля в каком-то прибрежном городке на острове в Индийском океане. Он все еще на громоздких костылях и последние пять минут пытался придумать, как сесть, не усугубляя свою рану. Каждый раз, когда Берлин тянется к нему или пытается снова встать, проклятия становятся громче. «Палермо, либо заткнись и позволь Берлину помочь тебе, либо уезжай», - жалуется Денвер. «Ты разбудишь Стокгольм». Палермо закрывает рот со слышимым щелчком, и он сердито смотрит на Денвера. Берлин ухмыляется. «Ненавижу это говорить, но молодой Денвер прав, Палермо. Есть очевидное решение этой головоломки, Liebling , - говорит он. Палермо продолжает смотреть, но, кажется, краснеет. «Заткнись, ты же знаешь, я ненавижу, когда ты говоришь по-немецки». Ухмылка Берлина растет. "Ты? Ты не это сказал, когда ... "Молчи!" Палермо щелкает, вспыхивая более темным оттенком красного. «Вы оба встаньте и помогите мне сесть». Берлин поднимается на ноги с ухмылкой, и Денвер вздыхает, высвобождая пальцы из Стокгольма, чтобы присоединиться к нему. Берлин обнимает Палермо за талию, а тот бросает костыли. Денвер стоит с другой стороны от Палермо и сцепляет их руки вместе. Он и Берлин медленно опускают Палермо на одеяло. От его внимания не ускользает, что Палермо бледнеет с болью в глазах - и это явно не проходит мимо Берлина. Как только Палермо устраивается на одеяле, Берлин роется в своей корзине и вытаскивает пачку таблеток и бутылку розового лимонада, которую Найроби необъяснимо купила оптом. «Возьми их», - говорит он, протягивая две таблетки Палермо, который стонет. «Я не хочу», - протестует он. «Они вызывают у меня сонливость». Берлин пожимает плечами, открывая лимонад. «Тогда вздремни. У нас нет других планов на сегодня, и я знаю, что тебе больно ». «Андрес», - умоляюще говорит Палермо, но Берлин игнорирует его. Он забирает таблетки из руки другого человека и тут же сует их Палермо в рот. Глаза Палермо расширяются, Денвер хихикает, когда Берлин просто протягивает ему бутылку лимонада. «Не смей их выплевывать», - угрожает Берлин, и впервые с тех пор, как они ушли, в Денвере мелькает человек, которым он был на монетном дворе. Палермо делает глоток, затем демонстративно открывает рот. «Поднимите язык», - приказывает Берлин. Палермо бросает на него неодобрительный взгляд, но делает, как ему говорят. "В самом деле?" Денвер хихикает, когда Берлин одобрительно кивает. Берлин поднимает бровь. «Разве ты не убедил Стокгольм не делать аборт?» Денвер хмурится. «Да, я хочу для нее самого лучшего». «Совершенно верно», - говорит Берлин, как будто это все объясняет. Денвер снова садится рядом со Стокгольмом, рука снова находит ее руку, и он улыбается, видя, что, несмотря на суматоху, она все еще спит. Когда он оглядывается, Берлин растянулся на одеяле с книгой в руке. Палермо тоже лежит, закрыв глаза рукой и положив голову Берлину на живот. Пятнадцать минут спустя Берлин не заставил другого двинуться с места. Вместо этого он гладит свои волосы, подобно тому, как Денвер любит гладить Монику. «О, - громко говорит Денвер, заставляя Стокгольм шевелиться, а Берлин издает приглушенный шум, который Денвер обычно ассоциирует с учителями. Не переставая смотреть на них, Берлин откладывает книгу и вздыхает. «Что, Денвер?» - нетерпеливо спрашивает он. Денвер смотрит на Палермо. «Вы двое… кто-нибудь еще знает?» Берлин закатывает глаза. «Ну, поскольку Профессор был на свадьбе, я полагаю, он знает». «Думаю, Найроби тоже знает», - бормочет Палермо, не убирая руки с лица. «Я думал, ты спишь», - нежно говорит Берлин, и Денвер видит ухмылку Палермо. Денвер продолжает хмуриться, а Палермо вздыхает. «Не зацикливайся на этом, Денвер. Это как вы и Стокгольм - мы заботимся друг о друге ». «Верно», - медленно говорит Денвер. «Как я и Стокгольм ... и как Токио и Рио». «Нет», - одновременно говорят Палермо и Берлин. Денвер смеется и качает головой, снова лежа рядом со Стокгольмом. Он задается вопросом, поверит ли ему Токио или Рио, если он расскажет им о Палермо и Берлине.