Рассвет над Черчилль-роуд

Стив не спит. Штора задернута неплотно, и в отсвете уличного фонаря хорошо видно лицо Баки: его сомкнутые веки, высокий лоб, темную тень щетины. Утром Баки снова будет бриться и ворчать, что вот закончится война с багами, выйдет он в отставку, отрастит волосы, а про бритву забудет вовсе. Забавно, Стив не может припомнить ни одного ветерана МП с длинными волосами. Он уверен, что и Баки свою угрозу не выполнит — все эти мечты скорее дань юности. В последнем классе школы Баки отрастил волосы до плеч, ему очень шло. Тогда-то Стив и влюбился. Баки шевелится во сне, крепче прижимается щекой к плечу Стива, и того окатывает нежностью, горячим острым чувством, которое нисколько не изменилось за десять лет, прошедших после выпускного. — Не спишь? — невнятно спрашивает Баки, не открывая глаз. — Смысла нет, катер уходит через четыре часа, мне вставать — через два. — Чего так рано? — Хочу пройтись по Черчилль-роуд. Баки хмыкает, он знает, что Стив любит веселую суету никогда не спящей улицы, знает и то, что, спеша к нему, тот всегда берет такси, экономя время на дороге, раз уж не может оторвать его от службы. В этот раз они потеряли больше суток, пока Стив заканчивал дела на «Сторожевом», могли бы и больше, но Блэки — капитан Блэкстоун — личным приказом отправил второго лейтенанта С.Г. Роджерса вниз. Девять суток из десяти, которые «черные гвардейцы» получили на отдых. Девять суток — не так уж и плохо. Восемь из них Баки гонял кадетов по новейшему специальному вооружению, так что к вечеру мечтал отстегнуть не только металлическую левую, но и гудящую правую руку. И ноги. И голову. Зато шестой по счёту день отпуска пришелся на выходной, и они весь его провели в постели. Стив чуть двигается, выдавая дискомфорт, и Баки скатывается с его затекшего плеча. Стив тут же поворачивается, наваливается сверху, с намеком втискивает колено между его ногами. — Иногда я жалею, что тогда попросил меня поцеловать, — в голосе Баки улыбка, и упреку недостает искренности. — Врешь. — Стив трется носом о его нос. Баки обнимает его единственной рукой, проводит ладонью от плеч до задницы, ведёт ногтями по позвоночнику вверх, за загривок притягивает ближе. — Вру. — И целует. Баки всегда целуется так, словно это их последний шанс прикоснуться друг к другу.

***

Стив помнит самый первый их поцелуй в медицинском отсеке «Вуртрека» — им повезло выбраться живыми с Клендату. Баки потерял там руку и три дня пролежал на корабле без сознания. Стив отказался оставить его без присмотра, сам он не был ранен, зато оказался настолько потрясен разгромом и тем, что Баки едва не умер у него на руках, что даже личный номер вспомнить не мог. Ведь это Стив был во всем виноват — это он записался на военную службу, пытаясь убежать от неправильного чувства к лучшему другу. Записался, никак не ожидая, что Баки пойдет за ним: «Мы же все глупости делаем вместе». Это он был виноват в том, что Баки останется без руки, при условии, что вообще останется в живых. МП продолжала нести потери — вырвавшиеся с Клендату каждый день умирали в госпитальном отсеке. Помочь можно было не всем. Баки очнулся ночью. А может, и нет, в переполненном корабле, где все спали посменно, Стив потерял счет времени. — Стив. — Он ушам своим не поверил. — Стив... Голос Баки был немногим громче шепота. Единственной рукой он нашел ладонь Стива и сжал. — Я здесь, Бак, — задремавший было Стив торопливо сжал его руку в ответ, — ну и напугал ты меня. Три дня... Баки огляделся немного ошалело, будто не веря, что они выбрались, и Стив понял, что он, наверное, совсем не помнит, как Стив тащил его к катеру. — Хочешь пить? Баки кивнул, Стив протянул ему стакан с трубочкой, держал его, пока Баки жадно пил. Потом откинул голову на подушку, снова взял Стива за руку и попросил: — Поцелуй меня, Стив. — Ты чего, Бак? — Стив вдруг понял, что все еще спит и видит сон. Чудесный и нереальный. А Баки все еще лежит на своей койке без сознания бледный от кровопотери. — Меня теперь точно спишут, — Баки дёрнул культей плеча, — случая больше не будет, Стиви, — он усмехнулся углом рта, — да его и раньше не было. Поцелуй, а? Всего один раз, я со школы об этом мечтал. Они были сказочными идиотами. Оба. Но все же не настолько, чтобы продолбать последний свой шанс. Как их не застукали? В МП такое не поощряется: не спрашивают — не говори, но и не пались, как дурак. Стив из медотсека так и не ушел. У Баки не было сил, он проваливался в обморочный сон, а очнувшись снова тянулся к нему. Они целовались самозабвенно, жадно, голодно, чертовски горячо, но чаще просто держались друг за друга. Уже на Санкторе Стив каждый день навещал Баки в госпитале. Ему не дали новое назначение сразу, шло переформирование частей мобильной пехоты. В последнюю ночь перед отлётом Стива на «Сторожевой» Баки сбежал, и они сняли номер в гостинице. Разлука подгоняла не хуже стеков сержантов в учебке, они боялись не успеть и ни черта не знали, как это бывает между парнями, но другого раза могло просто не быть. Вышло немного смущающе, немного болезненно и очень жарко. Поднимаясь по аппарели в катер, Стив все еще чувствовал то место, где ночью Баки входил в его тело. Стив устроился у переборки, прикрыл глаза и весь полет до «Сторожевого» вспоминал, как Баки сам туго сжимался вокруг него, как подгонял, как кусался, как стонал, как позволил вылизать тонкую, едва поджившую кожу шрамов. Стив был уверен, что Баки после госпиталя вернётся на Землю, но тот остался на Санкторе, ждал у космопорта, когда «Сторожевой» вернулся за десантными капсулами на базу. Оказывается, он снял квартиру в самом конце Черчилль-роуд, очень быстро Стив тоже начал считать ее своим домом, на Земле-то его никто не ждал. Потом много чего было: Баки по ветеранской программе получил протез и неожиданно решил продолжить службу инструктором в Офицерском кадетском корпусе. Потом Стив решил пойти в кадровые и тоже поступил в Корпус, но кадетом. Первое занятие у Баки он так мечтательно на него пялился, что получил вечером хороший нагоняй. И все же в те месяцы они могли проводить вместе каждое воскресенье (и ночь с субботы на воскресенье тоже). Это было счастливое время. Война с багами продолжалась, но пока Стиву везло. И у него был Баки, и короткие отпуска между бросками, и их письма, которыми можно обменяться, когда корабль выходит из пространства Черенкова.

***

Они перекатываются по постели, чтобы оказаться на прохладной простыне. На грудь Стива падают жетоны Баки, еще курсантские с учебки. После выпуска Баки в шутку обменял один свой на жетон Стива. Стив теперь хранит свои в офицерском сейфе, а Баки носит не снимая. — Выебешь меня еще разок? — Стив гладит пальцами припухший вход, и Баки толкается навстречу, надеваясь на кончики его пальцев. — Давай, Стив. Я бы сам тебя, но ни к чему, чтобы твои ребята строили догадки, отчего у их лейтенанта изменилась походка. — А твои «ребятишки»? — Стив добавляет смазки и снова переворачивает их, устраивается между коленей Баки. — Я же инвалид без руки, что с того, если еще и хромать начну. О-о-ох… Стив берет не жалея, забирает свое, забирает впрок, почти жестоко вбивается, не замечая, как метит синяками от крепкой хватки. Баки только притягивает ближе, кусает надплечье, там, где точно укроет форма, там, где Стив еще несколько дней будет чувствовать саднящую боль, стоит только тронуть. Они уже скучают, уже отсчитывают время до новой встречи. Кое-что не меняется никогда. Баки задремывает под утро, и Стив собирается почти бесшумно. Только перед самым уходом будит, чтобы попрощаться. Черчилль-роуд еще освещена фонарями, рассвет только через час. Впереди новый десант, несколько бросков, ответственность за три отряда лоботрясов — тяжёлая, но нужная служба. Офицер МП не имеет право отвлекаться на личное, потому-то так нужна эта длинная пешая прогулка до космопорта, Стив «натягивает» на себя шкуру второго лейтенанта, как десантник натягивает свой мобильный скафандр, прячет все сокровенное, нежное под прочную броню. Его ждут недели в космосе и абсолютная чернота за бортом, пока они будут идти на тяге Черенкова. Его ждет долгая-долгая ночь. Долгая ночь перед новой встречей.