Не мой

Криденс втрахивал Геллерта в смятые простыни и все больше ощущал неправильность. Но неправильной была не просто ситуация, в которой юноша, вчерашний мальчишка, яростно берет величайшего мага двадцатого столетия, а скорее те чувства, что он испытывает. Даже то, что он думает о своих чувствах сейчас, когда его наставник сжимает ткань простыни и издает протяжный низкий стон, тоже кажется неправильным. Когда это все началось между ними? Когда ненависть и обида от предательства переросли в хрупкую надежду, надежда в доверие, а доверие в болезненную привязанность? Криденс уже не знал. Он понимал лишь одно – каждый раз, когда этот мужчина блистал на трибуне, демонстрировал первоклассное колдовство или нежно брал ладонь Криденса в свою, чтобы поправить его взмах палочкой – каждый раз сердце заходилось, как сумасшедшее. Вот и сейчас, когда в животе ныло так сладко, что было почти больно, а сердце стучало так сильно, что, казалось, сломаются ребра, все, что он мог делать, это продолжать думать о том, какой он неправильный. Что не должен он сейчас так отчаянно желать развернуть мужчину к себе и дотронуться до его губ. Что не смеет даже мечтать о том, чтобы запустить ладонь в эти пшеничные волосы с проседью, которые от испарины завились еще сильнее. И поэтому просто опускает руку рядом с его головой, поглаживая складки ткани в нежном жесте, который не смеет подарить мужчине. И уж точно не должен обижаться на сдавленное «Ал…» вместо своего имени в тот самый момент, когда он уже вот-вот готов кончить, когда они оба готовы. Он прекрасно все понимает, и он принимает эти правила игры. Ведь он не глупый мальчик и догадывался, что он не его Дамблдор, неправильный Дамблдор, но тому, правильному, которого Геллерт хочет ощущать в себе вместо него, тут не место. Он просто ворует чужое и чувствует, что это неправильно, и все равно не может остановиться. Обида и ярость заставляют вколачиваться в лежащее под ним тело сильнее, хочется причинить боль, такую же, какую ощущает сам Криденс. Он уже чувствует, как глаза застилает белая дымка, а темная материя обскура просачивается через кожу. Но тут Геллерт, все такой же ослепительный и яркий, особенно сейчас, с растрепанными волосами и раскрасневшимися щеками, неожиданно сжимает руку Криденса, которая все это время ласкала ткань у его головы, и тихо произносит всего лишь два слова: «Мой мальчик…», но этого достаточно, чтобы полностью потерять связь с этой неправильной реальностью и просто излиться, даже не успевая выйти из мужчины, и забрызгав прохладными белесыми каплями бедра наставника. Так опустошающе и так слишком, что Криденс просто валится рядом с Геллертом, и, конечно, отворачивается от него, потому что слезы обиды и жалости к себе уже подступили к глазам. И конечно Геллерт, не его ослепительный Геллерт, понимает и это. Криденс еще лежит какое-то время неподвижно, прислушиваясь к звукам захлопнувшейся двери и удаляющихся шагов в коридоре, и чувствует, что готов брать то, что предназначено не ему, еще и еще, даже если это неправильно.