Знаю

      Дождливая погода — что редко бывалo в Йокогаме — давала о себе знать: людей на улице не было от слова совсем. Хотя свою роль играл и поздний час. Парень бежал по дороге неизвестно куда, несмотря на лужи, промокшие полы плаща и краюшки светло-бежевых штанов. Они виделись. Снова. Обычно их встречи не приносят ничего хорошего для Дазая. В этот раз обошлось без убийств (не считая покушения на сердечко Осаму). Дазай ненавидел это: случайная — или не совсем — встреча с Достоевским и все шло наперекосяк. Всегда так было. Никто из них не может по другому. Возможно, кто-то сказал бы: «Видать, судьба такая». Так это или нет, каждый решит для себя сам. Всё-таки спорить о такой неоднозначной штуке как судьба сейчас вряд-ли кто-то хочет. Дазай трясущимися руками пытается открыть замочную скважину, разувается и сбрасывает мокрый плащ тут же (наверняка, весь проход будет мокрый и грязный, ничего он позаботится об этом позже). Останавливается перед входом в ванную, пытается сделать пару глубоких вдохов-выдохов, в отчаянной попытке облагоразумить себя, однако понимая, что бесполезно. «К черту» Открывает дверь, затем давно знакомый ящик с маленькой коробочкой лезвий и достает одно. Разматывает белоснежные бинты и несильно, но постепенно надавливая с все большей силой, помогая лезвию проникать глубже. Проводит полосу, потом ещё одну и ещё. Лезвие проходится по недавно зажившим ранам. Дазай наблюдает, как слои кожи медленно расходятся под острием, высвобождая ало-вишневую жидкость. Капли падают на плитку (и это тоже неважно, он подумает об этом позже). Сейчас есть только он, его медленно умирающие чувства и лезвие. Боль отрезвляет. А ещё это зависимость — начнёшь однажды и не сможешь больше остановиться. Все тело, каждая клеточка говорят: «Ну же, давай, закончим это». И Дазай бы согласился, правда, только это не выход. Пытаешься сбежать от проблемы, а она, как назло, вылезает из каждой щели, напоминая тебе о твоей ничтожности. Невольно в голову лезут воспоминания многолетней давности. То, что Дазай так старался забыть. Кажется, ему тогда только исполнилось пятнадцать и он узнал своего соулмейта, вернее просто увидел его и все. Дазай хорошо помнит это, у Феди было также. Уже тогда оба знали, что ничего у них не выйдет. А Дазай понял, что его относительно спокойной жизни пришел эпичный конец. Знал, что не будут они вместе — и все равно дал волю чувствам. Знал, что когда нибудь умрет из-за этого — хотя он вовсе был и не против. Дурацкое правило их чертового мира — отверженный соулмейт не сможет жить дальше и будет желать лишь своей смерти. Тогда он понял, что ни за что не позволит Федору страдать, а от того знал, что отвергнут будет он сам. Достоевский был удивительным человеком. Когда Дазай увидел его впервые, он подумал, что они слишком уж похожи. А ещё через секунду понял их колоссальное различие. Внешне они были схожи, за исключением того, что, в отличии от него самого, растрепанного с синяками под не особо красивыми, пустыми глазами и ужасно бледной кожей, Федор был идеален — в меру бледный цвет кожи, будто он самая дорогая фарфоровая кукла, которой несомненно гордился бы всякий коллекционер; прямые слегка отливающие лиловым волосы; все те же синяки под глазами на нем смотрелись прекрасно. Каким-то чудом он обращал все свои недостатки в преимущества. Вообще оба тогда, хоть и были подростками, но поговорив с ними, понимаешь обратное, чувствуешь сколько ребенку пришлось пережить, увидеть того, чего он никогда не должен был видеть. Оба были чрезвычайно умны и прекрасно понимали друг друга без слов. Дазай был прав, решающий ход, будто они тут в шахматы играют, сделал Достоевский. Именно он сказал такие больные слова: «Нам не по пути». Да, Осаму понимал и знал что так будет. Только вот от сказанных слов сердце забилось чаще, а потом словно стеклянное, разлетелось на тысячи мелких осколочков, раня себя же. Но и Достоевский чувствовал себя не лучше. Ведь именно он сказал это, обрекая свою половинку на страдания. Две руки исполосованы вдоль и поперек, уставший Дазай запрокидывает голову, судорожно выдыхая.

***

      Короткий стук в дверь, абсолютно по сути бесполезный, но гость все же решил уведомить хозяина о своем приходе. Достоевский стоит, оперевшись о дверной косяк, смотря на снимающего пальто Осаму. Тот проходит внутрь и садится на диван, хлопая по нему рукой в приглашающем жесте — будто это его дом — слегка усмехаясь самому себе. Достоевский садится рядом, обнимая за талию, а после кладёт голову на коленки к гостю. Дазай перебирает волосы Феди, параллельно расправляя одеяло, и накрывая Достоевского с тихим: «Спи, устал ведь». Федор лишь поправляет одеялко, и спустя несколько секунд берет одно запястье Осаму, рассматривая туго затянутые бинты. Дазай плавно вытаскивает руку из цепких пальцев, продолжая трепать шелковистые волосы Федора. — Ты тоже ложись, — Осаму устраивается поудобнее, принимая полу сидячее положение, а Достоевский приподнимается чуть выше, так, что теперь он лежит на груди шатена. Дазай начинает напевать песенку, еле слышную, донельзя простую, но такую чувственную, что сердце сжимается в приступе боли. Он смотрит на лицо спящего Достоевского, тот, кажется, совсем не изменился с детства, только черты лица стали выразительнее. Федор так умиротворенно спит, а Дазай просто любит такие моменты. Создаётся впечатление будто они каждый вечер так засыпают, а на утро все так же вместе просыпаются, сонно желая «доброго утречка». Дазаю больно, он знает, что это лишь быстро исчезающая иллюзия, мимолётные мечты, знает, что так у них никогда не будет, и от этого израненное сердце болит ещё больше. Уходит Осаму рано утром, около пяти часов, целуя напоследок в лоб Достоевского.

***

      Ветер дул с силой, сгибая верхушки деревьев, срывая зелёные листья и ветки, проходясь своим холодком по чуть вьющимся волосам шатена. Дазай стоял тут уже несколько часов. Тут — на краю пятнадцатиэтажки где-то на окраине Йокогамы. — Забавно, думал ты не приедешь, — обратился Осаму к человеку, стоявшему за его спиной минуты три так точно. — Скучать не будешь, не правда ли? — не ожидая ответа, продолжает, — и правильно, не хочу, чтобы ты страдал (если, конечно, ты знаешь какого это), по недотепе вроде меня. — Он ухмыльнулся, все ещё стоя спиной к Достоевскому. — Не забывай кушать и спи хотя бы по несколько часов в день, — как гиперопекающая мамочка, сказал Осаму, а слезы текли по щекам, так и не думая прекращаться. Дазай разворачивается лицом к Феде, в эту же минуту ступая в пропасть, успевая только увидеть полные боли глаза Достоевского.