Смерть на снегу

— Привет, Тан. Вообще-то я хотел показать тебе сад Персефоны, но схватка с отцом вышла немного... сложнее, чем обычно. Загреус лежит на земле, в снегу. Снежинки украшают его жёлто-красный царский венец, серебрятся на иссиня-чёрных волосах, густых бровях и ресницах, тают на выпирающих бледных ключицах. Алой крови — привычного спутника сражений Загреуса — нет ни на поджаром теле, ни на свежем снегу. Варата, явившая аспект повелителя Аида, откинута в сторону и почти полностью припорошена снегом — лишь играют блики на розовом острие и ручке. — Пакт о наказании? — оглядевшись, сухо уточняет Танатос. — Да. Не то чтобы я не знал, что этим всем кончится... но да, я не знал. Подписал пакт наугад. Какая-то галочка, очевидно, была лишней. Танатос прикрывает глаза, стараясь справиться с нахлынувшими чувствами. Загреус умирает. Как умирал сотни раз ранее, но эта смерть растянется надолго. То, что Загреус призвал его и призвал намного раньше, чем нужно, и намного позже, чем стоило бы, вызывает раздражение, недоумение... обиду. Было намного проще, когда он ничего не чувствовал. Он вновь оглядывает Загреуса с головы до ног, под языками пламени которых виднеются островки зелёной травы. Цепляется взглядом за Морта, привязанного к поясу, без единой снежинки на ткани, словно его старательно укрывали от едва закончившегося снегопада. Это не остужает томящуюся в грудной клетке смесь, но вплетает в неё что-то, напоминающее нежность. Загреус умирает, но люди умирают тоже. Их ждёт учёт, опрос, суд, распределение в Тартар, Асфодель или Элизиум в соответствии с их прегрешениями или заслугами в земной жизни. В отличие от Загреуса, у которого впереди вечность, по его же желанию расчерченная смертями, люди умирают лишь однажды. И долг Танатоса — сделать всё, чтобы их бессмертные души были вовремя собраны, а затем доставлены в Царство мёртвых. Сёстры-мойры не прекратят перерезать нити смертных, пока он будет дожидаться смерти Загреуса. Уже сейчас Танатос ощущает зов душ, ожидающих жатвы, — сначала одной, потом двух, трёх и... — Ты отнимаешь у меня время, Загреус. Тот, согнув руку в локте и подняв палец вверх, серьёзно заявляет: — Я делаю тебе перерыв. Точнее, я и есть твой перерыв. Наслаждайся. Затем разводит руками и ногами в стороны. Так когда-то в детстве они делали на тренировочной арене, оставляя на чёрном песке следы в виде бабочек. И беззлобно подшучивали над засыпающим прямо в песке Гипносом, который с присущим ему чувством юмора заявлял, что его бабочка просто не видит ни одной веской причины выползать из кокона. Танатос фыркает — отчасти от уверенных слов Загреуса, отчасти от накатившего прошлого. Быть может, смертные не будут против пожить ещё немного. — Ты умрёшь даже не потому, что поверхность тебя отвергает, — размеренно говорит он. — Ты умрёшь от холода. Это глупая смерть. — Глупее, чем когда я подумал, что Харон хочет подарить мне мешочек с оболами? — Не путай глупость с безрассудством. Никто никогда не бросал вызов моему брату, но никто и не сражался с ним так, как это делал ты. Харон сообщил мне, что остался доволен твоей техникой. У меня сложилось впечатление, что он даже был несколько опечален тем, что ты не выдержал тот удар веслом по голове. — Почему Харон никогда не говорит мне такие приятные слова? — с наигранной обидой в голосе спрашивает Загреус. Облизывает пересохшие, промёрзшие до синевы губы. — Глупее, чем когда я в Асфоделе не устоял на плоте и сварился заживо в лаве? Танатос подплывает к нему ближе, закрывая спиной стремительно теряющее яркость небо. Его тень ложится Загреусу на грудь, на лицо. Тот едва уловимо прищуривается. Ведёт взглядом, замирает в районе губ, а после, словно избавившись от наваждения, вздёргивает подбородком. Танатос склоняет голову — и снежинки с его чёрного капюшона падают Загреусу на острую скулу. — Ты решил потратить последние мгновения на воспоминания о своих неудачах? Позволь мне помочь: я помню каждую из них. — Мимо. Я решил потратить свои последние мгновения на душевную беседу со смертью. Последнее желание? — Помолчи. Загреус кратко и мягко смеётся. — Не твоё желание, Тан. Моё. Ляжешь рядом? — В этом и заключается твоё желание? — удивлённые ноты проступают сквозь безразличие тона, сколько бы он этому ни препятствовал. — Почему бы и нет? Или ты боишься замёрзнуть насмерть? Загреус криво, по-ребячески улыбается, сверкая взглядом, как если бы они снова были детьми и он бросал Танатосу очередной безобидный вызов: спорим, я добегу до кухни раньше, чем ты переместишься? спорим, ты не сможешь уложить меня на лопатки?.. Танатос на миг прикрывает глаза. — Загреус. — Надеюсь, у тебя не войдёт в привычку использовать моё имя как синоним отказа. Танатос терпеливо выдыхает; облако пара слетает с его губ. Отводит руку с косой и разжимает когтистую перчатку, потерявшую свой блеск на морозе, — коса с лёгким хлопком погружается в снег. Отвязывает обоюдоострый меч от пояса, отбрасывает за рукоять к косовищу. Застывает, окидывая Загреуса золотым, словно светящимся изнутри, взглядом. Тот не отрывает от него глаз в ответ: в их разноцветной глубине читается уверенность, предвкушение, легчайшая насмешка. Танатос всегда принимал его вызовы, какими бы бессмысленными те ни были. Под внимательным взглядом Загреуса он перестаёт парить, аккуратно — с носка на пятку — опускает стопы на белую землю. Присев, неспешно разворачивается и бесшумно ложится на спину. Снег покусывает голую лопатку, локти, пятки. Танатос смотрит направо, находя там толчею из припорошенных снегом сосен, кипарисов и пихт, смотрит налево, ловя чужой болезненно сияющий взгляд из-под ресниц. Последний раз, когда он позволил себе лечь, был так давно, что иногда кажется ему его собственной фантазией. Тогда он тоже был с Загреусом, ловил его сияющий взгляд и тонул в пуховых подушках, как теперь в снегу, но это было иначе: никто из них не чувствовал холода, никто из них не умирал, и оба хотели жить вечность во вспыхнувшем меж ними огне. Воспоминание невольно заставляет опустить глаза. — Твои ноги... они не горят, — замечает Танатос. Загреус довольно и искренне усмехается, как если бы кто-то пересказал его любимую шутку. — Я буквально при смерти, Тан. Уголок губ дёргается в невольной улыбке, и Танатос разрешает себе не останавливать его. Над головой загораются звёзды, мерцающие драгоценными алмазами. На чернеющем небе проплывают, словно камни тьмы, дымчато-сиреневые облака. Земной мир в такие моменты особенно близок ему: горизонт видится ему подолом одеяний матери, за который он держался, едва научившись ходить, а небесная высь — её звёздными волосами, что касались его щеки, пока она напевала им с Гипносом сказки перед сном. В такие моменты кажется, что он такая же часть этого царства, как птицы и травы, реки и горы, а не пришелец, вторгнувшийся в это царство и забирающий всё, что тому когда-либо было дорого. Тыльная сторона ладони касается его, осторожно, будто случайно, как избегающая ласки вита-голова Цербера иногда задевает носом, чтобы её погладили. Костяшки у Загреуса словно льдинки. Обычно тёплая, его рука сейчас отдаёт холодом — Танатос не знает, где заканчиваются его извечно ледяные пальцы и начинаются окоченевшие пальцы Загреуса. Быть может, сейчас это и неважно. Вдали от чертогов Царства мёртвых, на занесённой снегом земле, под мерцающим небом Танатос вдруг чувствует... покой. Однажды он уже чувствовал это — покидая покои Загреуса. Железное сердце уже перестало трепетать от эйфорического волнения, но улыбка ещё не могла сойти с губ. Тогда Загреус просил его не молчать. И Танатос говорил, не прячась за холодными уколами и не исчезая в льдисто-зелёной вспышке, и всё было... в порядке. Всё было в порядке. Он действительно слишком много молчит о том, что стоило бы сказать. — Ты взял с собой Морта, — произносит Танатос, глядя на звёзды. — И, несмотря на возникшие трудности с... повелителем, не воспользовался его разрешением призывать помощь. Я не говорю, что мне доставляет удовольствие сражаться с ним. Однако ты... я был бы рад помочь тебе, Заг. Даже если для этого мне пришлось бы отложить работу и выступить против повелителя. — С тех пор как мы официально стали коллегами, в тебе появилось столько энтузиазма по моим рабочим вопросам!.. — усмехается Загреус небу, а после хмурится и тотчас серьёзнеет: — Послушай, Тан, я понимаю, о чём ты, но я не... я не хотел отвлекать тебя лишний раз. Я только хотел, чтобы ты увидел сад. Не думаю, что необходимость прежде опустить тело моего отца в Стикс настроила бы нас на нужный лад. А потом, как видишь, всё пошло не по плану. Снег поскрипывает под его капюшоном, когда Танатос поворачивает к нему голову. Загреус бросает на него взгляд, стараясь уловить реакцию; его профиль, вобравший в себя лучшие черты Персефоны и Аида, выделяется на фоне темнеющих вдали стволов деревьев. — Вижу, — тихо соглашается Танатос. Спустя мгновения Загреус поворачивается к нему лицом и заглядывает в глаза. Танатос возвращает ему этот взгляд, и тишина вокруг них расстилается уютным покрывалом. Наконец, то ли набравшись решимости, то ли увидев то, что искал, Загреус шепчет: — Это, конечно, не романтическая встреча в прекрасном саду со всевозможными цветами, деревьями и теми растениями, что, знаешь, побольше цветов, но поменьше деревьев, и я правда понял бы, если бы ты не стал ждать и просто воспользовался своей косой... но я рад, что ты остался. Лучше сказать... мне важен каждый день или ночь, которые я могу провести с тобой, поэтому я счастлив, что ты остался сейчас. И да, я больше не стану подписывать пакт не глядя. Хотя, кто знает, может быть, иногда, для разнообразия, эффекта неожиданности... Танатос легко усмехается, а после бережно переплетает их холодные пальцы. — Кажется, я тоже счастлив.