Союз

На окраине города стоит невообразимая тишина. Город пуст, все люди уже эвакуированы. Вонгола свалила, удаляясь все быстрей и быстрей от очаровательной сельской глубинки. Только Занзас все ещё стоит на месте, всматриваясь в фиолетово-алое марево, поднимающееся над крышами и слушая приближающийся гул. И Савада безмолвно остаётся за его плечом.

***

А Занзас вспоминает. Как впервые увидел ее — худющую девчонку с копной кудрявых волос, в черном костюме и кожаных перчатках… И с острой, хищной усмешкой на тонких, изукрашенных помадой губах. Савада нашла его во время одной из зачисток, выскользнув из тени хрупкой длиннорукой и длинноногой фигуркой. Занзас уже приготовился драться, чувствуя ее силы мурашками проходящиеся по позвоночнику, когда она открыла рот. — Ты хочешь уничтожить Девятого? — В любом другом случае он бы рассмеялся. Потому что не бывает так, не бывает. Потому что девочка — Небо. Сильное, жгучее, яростное Небо. А Небеса… Предпочитают держаться друг от друга как можно дальше. Потому что все они — эгоисты, собственники и самоуверенные ублюдки, не готовые делиться Семьёй. Не готовые позволить непонятно кому запускать грязные руки в личное и, пусть даже только пытаться, увести одного из своих. Но у девочки ярко-золотые глаза, в которых переливаются Пламя и безумие, смешивающиеся во что-то странное, особенное. И когда он спрашивает, какого собственно черта и что ей будет с этого, она отвечает, что собирается изменить мир. Мир, надо же… Только этого ему не хватало. Только одержимых Небес… Небеса — индивидуалисты. Они зациклены на Семье, только на ней. Им никто кроме атрибутов не нужен. Те, кто на чем-то другом повернуты… кончают плохо. Превращают мир вокруг в филиал Инферно и утаскивают за собой всех. Это страшно. Но Пламя девочки — знакомое. Сладко-горькое, медово-полынное, рыжеватым янтарем расцветающее. И взгляд у нее — тяжёлый, сталью наполненный. С сокрушающей горы, разваливающей империи Волей. А за Волей… За выдержкой и силой скрываются невыплаканные слезы, разрушенные надежды и оплаканные мечты. Там прячется все человеческое, все искреннее. То, что нельзя позволить уничтожить и за что стоит мстить. За страхи, за боль, за потери. За дрожь тонких пальцев и искусственные улыбки, украшающие все ещё детское лицо. За ложь и предательство. — Я — Тсунаеши, — Говорит ребенок-Небо, протягивая ему руку. — Тсунаеши Савада, — Заканчивает ровно. Занзас пожимает ее руку с усмешкой. Вонгольские ублюдки сами вырыли себе могилы. И ему даже плевать, что однажды придется склонить голову перед мелочью. Это того стоит.

***

Тсунаеши сверлит взглядом его спину. Смотрит спокойно, тяжело. И ее горечь разливается в воздухе, когда Пламя потрескивает и обнимает его. Чертова попирающая все законы мира девчонка. Вот только она — давно не девчонка. Очень-очень давно. На Саваде точно такой же костюм, как когда-то. Черный. С ярко-рыжей рубашкой. И волосы кудрявясь лежат на плечах. И лицо столь же необычно красиво, несмотря на прошедшие десятилетия. Только в уголках губ собираются чуть заметные морщины. И они же расчерчивают лоб. А в глазах — мудрость столетий и тяжёлый след давящей силы, ответственности, Воли и боли, которую никак не скрыть. Она стоит за его плечом. Несмотря на то, что долгие годы так стоял именно он, отбивая желание оспаривать решения женщины. Савада молчит. Не открывает рта. Но он и так все понимает, оборачиваясь и встречая чужой взгляд.

***

— Счастлив? — Спрашивает Савада, находя его в разгромленном кабинете Ноно над тлеющим телом. Су-мас-шед-шая. Даже его бойцы сейчас по коридорам прячутся и не решаются здесь появиться. Чуют всю ярость, что клокочет внутри. Чуют и боятся. Девчонка не боится ничего. Она останавливается у входа, чуть привалившись плечом к косяку. Расслабленная. Будто и не проводила только что зачистку и шла по коридорам, залитым кровью… Они так похожи… Так, черт подери похожи!.. — Как я могу быть недоволен? — Занзас скалится, получая точно такой же оскал в ответ. Алые губы, растянутые вокруг белоснежных зубов и будто слишком длинных клыков. — Что ты будешь делать дальше?.. — Разве я не говорила? — Тсунаеши щурит золотые глаза в которых нет и следа детства, слабости или чего-то еще, свойственного женщинам-Небесам в ее возрасте. Только голый расчет и острый разум, просчитывающий все наперед. — Я буду менять мир. Она улыбается почти мягко. Достает непонятно откуда кинжал, поигрывая им и заставляя волоски на затылке у босса Варии вставать дыбом от ясного и пригибающего к земле ощущения угрозы. Ее оружие будто отражение ее самой — длинное двустороннее лезвие и простая рукоять, обернутая кожей. Никакой гарды. Никаких украшений. Ничего вызывающего или красивого в классическом понимании этого слова. Но все равно… Оторваться от игры изящных пальцев со смертоносным клинком почти невозможно. Но потом чувство опасности пропадает. И Савада снимает перчатку с покрытой шрамами руки, и проводит кинжалом глубокую царапину через всю ладонь, а после… Поворачивает его рукоятью вперед и протягивает мужчине. — Ты пойдешь за мной?.. И это безумие! Форменное безумие, особенно сейчас, когда он свободен. Свободен, наконец, мать его… Он может взять свой отряд, своих Хранителей и просто вернуться домой. И они все будут в безопасности. Насколько это возможно в их мире. Но все равно… Все равно он отчего-то делает медленные шаги вперед, а потом принимает нож, сжимая пальцы на холодной рукояти. И проводит линию на своей ладони, наблюдая за тем, как тяжелые капли стекают по его темной коже. Потом они пожимают руки, и Занзас понимает, что пропал. Потому что сестер не бросают. Пусть и таких. И их Пламя вспыхивает, связывая их воедино, спаиваясь, объединяясь и прекращая сражаться и причинять своим носителям боль. Отныне… они семья.

***

— Как же меня все заебало, — Ворчит Занзас, сидя в кресле и закинув ноги на журнальный столик. Тсунаеши со своего места отвечает тихим вздохом, не отрываясь от бумаг. — Отправь моих куда-нибудь подальше. У меня больше нет сил с ними возиться. — Хочешь, можем поменяться? — Отвечает женщина, то ли в шутку, то ли всерьез. Босс Варии не хочет знать. Потому что если со своими придурками он еще мог справляться, то вот щенки Донны Вонголы… Как можно переносить этот зоопарк, а тем более управлять им, он не понимал совершенно. Возможно, конечно, дело было в их излишней молодости и в том, что Пламени было слишком много для неокрепшего тела… Или в том, как сильно оно влияло на психику, оставаясь без контроля. Но легче от этого не становилось, и Занзас отдавал себе отчет, что в случае чего просто и незатейливо прибьет источник раздражения. — Оставь их себе… — Он скривился. — Тут такое дело… Отчеты идут нехорошие. В одном из наших городов что-то не так. Все на ушах скачут из-за того, что активность какая-то не такая, да фон неправильный. — Тогда съездим и разберемся, — Савада склоняет к плечу голову, хмуря брови и потирая переносицу. Она теперь всегда такая. Все время в делах. Они, будет вернее. Меняют мир… И у них даже что-то получается. Что-то выходит… Все становится лучше, законы, написанные руками Донны Вонголы, начинают соблюдаться. Их цель, кажется, все ближе и ближе. — Ты когда в последний раз выходила из кабинета? — Приподнимая бровь. — Ммм… Вчера, — Тсунаеши вздохнула, пряча янтарь за черными, длинными ресницами. — А ела? — Давно, — Пожимая плечами. — Значит, сначала мы поедим, потом ты выспишься… Потом снова поешь, и мы поедем. — Хорошо.

***

— Са-ва-да, — Проговаривает Занзас ровно. Он всегда называет ее так. По крайней мере вслух. Потому что не может позволить себе назвать ее мелочью или мусором, как давным-давно привык. Потому что имя — это слишком… Слишком личное, слишком болезненное и слишком не подходящее. Потому что Тсунаеши — девочка-Солнышко из Японской глубинки, а Савада — Донна Королевской Семьи, утопившая всю Италию в крови и лично вырезавшая половину CEDEF. Девушка поднимает голову, отчего по ее плечам рассыпаются темные кудри, щурит золотистые глаза. Выпрямляется, потирая ладонями лицо. Девчонка. С тонкими запястьями, белоснежной кожей и торчащими костями. Худая до того, что это кажется болезненным. И синяки под уставшими глазами — тоже. И искусанные в кровь губы. Ей бы в куклы играть. Думать о том, какой выберет колледж. Ходить по магазинам и обсуждать с подружками личную жизнь. Савада принимает решения за весь их мир. За их Семью. И несет на плечах этот груз, упорно меняя законы. Ломая их своей Волей. И, кажется, только Занзас еще помнит. — Идем, сумасшедшая, — Он вытягивает ее из-за стола, подхватывает на руки, мысленно матерясь — весит еще меньше, чем раньше. Да и ощущается… Острые кости. Локти-лопатки-колени. Длинные руки и ноги — все еще растет. Девушка вскрикивает возмущенно, но не удивленно — не в первый раз. Даже вырваться уже не пытается, только смотрит недовольно. И где-то в глубине радужки прячутся насмешливые, ехидные искры. Конечно это смешно, Занзас и сам себя не узнает. Они проходят почти через весь особняк. Через главные коридоры. И все смотрят на них. Этакое развлечение. Как же, когда еще увидишь взаимодействие двух Небес. Наконец, босс Варии распахивает дверь, проходя в свою комнату, подходит с кровати, перехватывая свою ношу удобнее — одной рукой — скидывает на пол покрывало, откидывает одеяло и спихивает девчонку на простыни. — Спи, — Жестко требует, щуря алые глаза и одним взглядом рассказывая, что сделает с ней за одну лишь попытку возмутиться. — Спи, Савада. Ты проспишь минимум семь часов. А потом поешь. И только после этого я позволю тебе вернуться к работе. — Ты домашний тиран, — Тсунаеши кривит губы, откидываясь на спину и широко разбрасывая руки. Это вообще смешно выглядит — она в одном из своих идеальных костюмов. Черном, как и всегда. С макияжем. На белых простынях. Совсем не изящная и не изысканная. Насмешливая, едкая ехидна. Но за время их совместной работы Занзас очень четко уяснил, что единственное место, где девчонку не побеспокоят, не вытащат из постели и не потащат дальше работать — его спальня. Просто потому, что в нее побоятся зайти. А Саваде… Мужчина вновь смотрит на кровать. На свернувшуюся клубочком прямо в одежде девушку. Саваде тоже нужен отдых. Нужен сон. Нужна забота, как бы глупо, пошло и возвышенно это не звучало. Он вздыхает… Подходит ближе, поправляя одеяло так, чтобы оно накрывало вечно мерзнущую Донну. И идет к креслу в дальнем углу, стоящему у журнального столика. На столике книжка. Рядом с ночником, загорающимся светло-золотым. Он тоже устал. Но сегодня проведет ночь именно так — следя за сном Тсунаеши. Чтобы его не смог побеспокоить никто — ни Хранители, ни она сама… Ни кошмары.

***

— Хватит тебе пить, — Тсунаеши с улыбкой — редкой-редкой улыбкой — проходит в его кабинет, прикрывая за собой дверь. Ее Пламя обволакивает его, успокаивает Ураган… Ее Пламя запахом цветов и душного итальянского лета забивается в нос, мешая дышать и думать. Занзас сжимает граненый стакан едва ли не до трещин, чувствуя старую едкую боль в груди. Иногда Тсунаеши напоминает ему… Девушка тем временем подходит ближе, присаживается на подлокотник кресла, чуть задевая его бедром и приваливается плечом к плечу. Ее холодные пальцы, спрятанные за тонкой кожей перчаток, забирают стакан с коньяком. И она сама делает глоток, удовлетворенно прикрывая глаза и облизывая губы. Надо же, ей уже и пить можно. Иногда забывается, сколько же лет прошло… — Занзас, — Тянет девчонка. От ее плеча по его телу расходится слабая волна тепла, медленно оживляя. Он прикрывает глаза, откидываясь на спинку и позволяя сведенным едва ли не судорогой мышцам расслабиться. — Ты иногда такой глупый, Занзас, — Ее пальцы погружается в темные волосы, медленно их перебирая и чуть царапая кожу. Кошка. Очаровательная кошка… Но от этого вовсе не менее опасная. — Отвали, Савада, — Отвечает он немного лениво. Он провел в своем кабинете без малого три дня, набираясь и вспоминая прошлое. Все то время, пока Тсунаеши не вернулась в особняк, тут же придя к нему… Успокоить… Успокаивать взялась, дура, хотя сама, наверняка, едва на ногах держится, после долгой поездки. — Ты не должен запираться от всех, — Ее голос наполнен неподдельной серьезностью, и это почти смешно. — Ты не должен пытаться справиться со всем самостоятельно, потому что у тебя есть Семья. — Я никогда не позволю своим увидеть себя в таком виде. Твоим — тем более, — Девчонка смеется тихонько ему в макушку, все еще держа в руках стакан. Ее ласковый, надломленный немного смех кажется прекрасной музыкой. — Но я тебя в таком виде вижу. Знаешь, я очень любила отца, — Говорит она задумчиво. — Очень-очень. Да, у меня была мама… Но отец был моим героем, моим идеалом. Он был добрым и теплым, не считал меня ребенком и всегда слушал… Я любила забираться вечерами ему на колени, и он читал мне сказки до тех пор, пока я не засыпала, даже если на это требовалось несколько часов… Когда его убили… — Она не позволяет своему голосу дрогнуть, но ее горечь легко различима, и в запахе ее Пламени появляются нотки полыни. — Когда их с матерью убили… Я была ребенком, да… Но я все понимала. И я не была гражданским ребенком, потому что мой отец не был идиотом. Я выжила. И отомстила. Но это не значит, что боль ушла, что я забыла их и могу теперь спокойно спать. Это ничего не значит… — Удивительно мягко. — Я бы многое отдала за то, чтобы увидеть еще раз его улыбку… За то, чтобы он посмеялся над сказанной мной глупостью или просто на мгновение оказался рядом. Иногда я почти чувствую его. Когда стою на стрельбище, тренируясь. Я могу представить, как он поправляет мне стойку, мягко кладя руку на плечо. Когда я завтракаю, мне кажется, что он вот-вот войдет в комнату с широкой улыбкой и предложит сходить на рыбалку, забросив на денек работу… Потому что я выгляжу бледновато, — Занзас слышит в ее голосе улыбку. Все эти приторные разговоры вызывают у него тошноту. Савада прикладывается к стакану, делая несколько глотков. У нее тоже. Но он все равно слушает, чувствуя, как боль медленно уходит. — Моя мама была высокой, — Проговаривает он, наконец. — Высокой для женщины. С темной кожей, черными волосами и черными глазами… У нее были мозолистые руки. И очень приятный голос. Она пела мне по вечерам. От нее пахло цветами и чем-то медовым. Всегда, несмотря на то, что у нас не было денег на еду, не то что на духи. Она не была доброй или мягкой. Но никогда не повышала голоса… Она была вечно уставшей и холодной. Иногда она возвращалась с работы уже ночью, но уходила всегда рано-рано. Она работала швеей, — Занзас замолкает почти удивленный тем, что вообще говорит. — Еще у меня была сестра. Младшая… Она все время кашляла. Все время… Я не знаю, что с ней произошло, скорее всего умерла. Она была маленькой, хрупкой и очень глупой, — Почти чувствуя теплую тяжесть в своих руках. Вспоминая крохотное существо, цепляющееся тонкими пальчиками за его пальцы. Щербатую улыбку и звонкий смех. Савада никогда не напоминала ему сестру, как это не странно. Слишком уж взрослой, уравновешенной и поломанной она была. Скорее уж она напоминала ему мать… Или старую боевую подругу, пусть они и смешали кровь. Но этот инстинкт… Эта потребность — защищать и оберегать так и оставалась с ним, сколько бы лет не прошло. Иногда ему кажется, что он готов творить глупости ради этой девчонки. Иногда ему кажется — похожа. И вся эта мешанина чувств… Связь Пламени и глубинное, инстинктивное понимание — так быть не должно, Небеса не заботятся друг о друге, никогда — затуманивают ему разум и заставляют чувствовать тепло в груди… Заставляют защищать. Заставляют Пламя вспыхивать факелом внутри и яриться, укрывая, оберегая… Делая то, что когда-то давно он не смог. Занзас все еще помнит, как его утаскивали из крохотной квартирки под громкий надрывный плач и тихие молитвы матери, призванные разжалобить ворвавшихся в их мир людей. Он помнит холодный осенний день, машину в которую его запихнули и ледяные глаза человека, вышедшего десятком минут позже из его дома, в которых читалась смертельная угроза и безжалостное равнодушие. Девятый сказал, что если он будет вести себя тихо, то мать и сестра будут жить. Босс Варии ни на миг не верит. И тогда не верил. Просто сделать что-то у него не было и шанса. Скуало не раз и не два удивлялся тому, каким ублюдком вырос их Небо… Занзас просто сделал все. Все, чтобы выжить. Все, чтобы уничтожить и все, чтобы забыть. Забыть ласковые руки, забыть светло-зеленые глаза и бледную от болезни кожу… Забыть дом и время, когда ему было позволено быть ребенком. И Савада это понимает. Единственная. Единственная так же помнит детство, родителей и момент, когда все обратилось в прах. Она также выпивает за упокой любимых и также молча скорбит, вспоминая их редко и с болью. Запирая улыбки и смех на замок. Именно поэтому он позволяет ей себе помогать. Вырывать из холодного оцепенения, отбирать бутылку и разделять ее на двоих, сидя в темноте и тишине, разбавляемой шагами людей, оставшихся за дверьми. В такие моменты Занзас почти ее любит.

***

— Выезжаем? — Спрашивает Савада. У нее на глазах солнечные очки с зеркальными стеклами, а на губах легкая улыбка, когда она открывает дверь его автомобиля, чтобы сесть на переднее сидение. — Да, — Занзас ухмыляется, поворачивая ключ в замке и наслаждаясь рычанием мотора. — Если ты готова… — Я всегда готова, дорогой, — С привычными нотками ехидства смотрясь в зеркальце и поправляя макияж. — Так что же там? Люди говорят о Бьякуране? — Люди все время о нем говорят, — Чувствуя злость, скручивающуюся в груди. — Ты знаешь, что я имею в виду, — Машина выруливает на свободную дорогу, разгоняясь до скорости, выходящей за все разумные пределы. Они оба это любят. — Да, есть подозрение, что там Бьякуран. — Сколько людей в том городке? — Около тридцати тысяч, может меньше, — Мужчина пожал плечами, не отвлекаясь от дороги. Расслабленный, усталый и спокойный, как бы странно это не звучало. — Хмм… Управимся с эвакуацией за пару часов, главное, чтобы не было поздно, — Тсунаеши хмурится, чувствуя грядущие неприятности тем, что Вонгола всегда называла Гиперинтуицией. — И Занзас… — Молчи, Савада, — Обрывает он равнодушно ровным голосом, вцепляясь до побелевших пальцев в руль. Он тоже чувствует. И Пламя под кожей поет надсадно и взволнованно. Но он не позволит девушке произнести этого. Нет. Ни за что. И она улыбается в ответ, прекрасно его понимая. За долгие годы сотрудничества они научились говорить без слов. Невысказанное «Я люблю тебя» повисает между ними. Остальная дорога проходит в тишине.

***

Сейчас они оба стоят у окраины этого чертового городка, чувствуя, как все ближе и ближе подбирается нечто неизбежное и огромное. Смотрят на всполохи, расчерчивающие небо над головой. Занзас многое бы отдал за то, чтобы пропустить предупреждения мимо ушей и никуда не поехать. Просто забить на маленький городок на пару десятков тысяч жителей… Но они же защитники. Они же борются за то, чтобы никому больше не пришлось умирать так, как умирали их предки и даже погодки. Поэтому они сейчас — здесь. Перед человеком, способным уничтожить едва ли не что угодно. И за спинами у них — пытающиеся убраться как можно дальше люди. Невинные. Слабые. Беспламенные. Не Мафиози. Гражданские. Поэтому Тсунаеши стоит с ровной спиной и смотрит вперед, отчего ее радужки вспыхивают алым, отражая цвета. А Занзас рывком пробуждает Пламя, заставляя его быстрее бежать по венам, вспыхивать на руках и разгораться все ярче и сильнее. — Ты уверен? — Спрашивает давно уже не девочка-Небо. Ее руки сжаты в кулаки, губы стянуты в тонкую линию, размазывая помаду. Донна привыкла убивать и раз за разом почти умирать. И хоронить… Да, хоронить. На губах — полынь вперемешку с карамелью и медом. — Да. Иди. Проследи за всеми, — Он отворачивается. Ему не хватает сил смотреть в эти глаза. Все еще живые глаза с остатком девчонки подростка, предложившей ему уничтожить Мафию и Вонголу, а потом — пойти вслед за ней, меняя мир. В этих глазах… Боль с медленно гаснущими искрами надежды, тепла и привязанности. Противоестественной для Небес, странной, но единственно верной для них двоих. — И Савада… — Чувствуя спиной ее присутствие. Солнечно-летнее, давно ставшее родным Пламя скользит по его — подпитывая — прощаясь. И только их связь звенит тонко и надсадно. — Если кто-то посмеет пойти против моих… — Уничтожу. Занзас слышит первый ее шаг. И то, как она постепенно ускоряется, стремясь поспеть за своими людьми и увести их как можно дальше. Защитить… Продолжить сражаться за мир. Только ей теперь придется заботиться о двух зоопарках. Об его долбанутых Хранителях… Боссу Варии все происходящее кажется сном. Здесь вообще-то должна оставаться сама Савада. Потому что это ее мечта. Потому что она одержима миром и идеей остановить бессмысленные жертвы. Не Занзас. Он просто должен был тогда вернуться домой… Или сейчас бросить чужих ему гражданских к чертям. Когда жесткая женщина со знакомыми глазами, доставшимися ей от все-еще-ребенка, стала ему не просто союзницей, не просто боссом… Но сестрой? Когда уважение перешло черту и стало чем-то большим?.. Чем-то намного более нежным, искренним и эмоциональным, чем он мог себе представить. Когда?.. Когда мечта о мире стала их общей?.. Занзас скалится, чувствуя, как Пламя безжалостно выжигает его изнутри, вспыхивает яростно и уверенно, подпитываемое железной Волей и тоскливой болью от того, что он вот-вот снова лишится семьи. Он ненавидит Мафию. Еще с тех пор, когда его забрали от матери, которую ему больше не довелось увидеть живой. Он ненавидит Вонголу. С тех пор, как его Доном стал Ноно, требуя безоговорочного подчинения. С тех пор, как впервые увидел пустые, холодно-равнодушные и насквозь больные, безумные глаза маленького Неба, давно разучившегося плакать. Он ненавидит людей. Всех кроме тех, что назвал своими. За их равнодушие. За их лицемерие. За их злобу… Но он не убивает людей. Он не оставляет их на смерть. Он. Просто. За. Них. Отвечает.