I hate everything about you / Я ненавижу всё в тебе

      Омлет и рис с овощами — его кулинарные навыки не сильно улучшились за последнее время, но от Галфа ни одной жалобы. Тот весьма умилительно наворачивает свою порцию на его маленькой кухне после душа, а Мью никак не может начать есть, потому что просто залипает на вьющиеся после банных процедур влажные волосы и капельки воды на шее, что парень легкомысленно не вытер полотенцем.              Так много хочется сделать…       Провести рукой по бурным кудрям, ощутить их шелк в своих пальцах.       Вытереть ту влагу, что смущает на золотистой коже одним своим наличием.       Обнять и уткнуться в основание шеи, чтобы вспомнить тот самый особый запах кожи, который своей сладостью может доводить до безумия.       Но… нельзя. Потому что нет никаких гарантий, что он снова не сорвется в эту пропасть и не утащит с собой Галфа. Нужно всего лишь как благоразумному Пи` подтолкнуть парня в нужном направлении, чтобы тот по глупости не испортил себе жизнь и не наломал дров.              — А ты почему не ешь? Съедобно же.              Голос Галфа выдергивает его из подобия транса, на что Мью тут же неожиданно для себя краснеет, потому что его поймали за столь пристальным вниманием, и утыкается в собственную тарелку. Есть не хочется совершенно, так как от переживаний кусок в горло совсем не лезет, но показывать это точно не стоит, потому что парень просто на раз считает его неуверенность и надавит на нужные точки. А тот умеет делать это прекрасно… Мью не понимает, откуда такая сверхспособность, но иногда ему кажется, что Галф просто видит его насквозь, поэтому почти по щелчку пальцев переключается из одного режима в другой: если не срабатывает Галф-искуситель, то просящему Галфу он не может сопротивляться.              Это можно было бы даже назвать манипуляцией, если бы не одно “но”: Мью понимает, что любое такое состояние — искреннее, просто его мальчика штормит сильно из крайности в крайность, что проявляется такими маятниковыми колебаниями эмоций. А он… он просто опускает руки и сдается на милость победителю раз за разом, потому что любая его защита пробивается на раз этими глазами, умеющими смотреть прямо в душу и каким-то непостижимым образом видеть ее.              Еда для него совсем безвкусная сегодня, но пару ложек все-таки удалось в себя запихнуть под пристальным взором сотрапезника, который без тени сомнения протягивает свою пустую тарелку:              — Еще можно? Я проголодался немного.              — Ты когда последний раз ел? — хмурится, потому что даже в неярком свете кухонной лампы заметны острые скулы и выступающие в вырезе майки ключицы.              — Вчера? — тот беспечно пожимает плечами и вновь накидывается на еду. — Не помню.              — Ты с ума сошел? А если бы я куда-нибудь сегодня уехал по делам???              Так и хочется треснуть этого оболтуса по лбу за то, что так легкомысленно к себе относится, но это будет слишком эмоциональное действие для того, кто так яро хочет от него избавиться.              — Подождал бы, пока ты вернешься, — снова улыбается как ни в чем не бывало.              Мью отчаянно выдыхает и укрывает лицо в ладонях, чтобы хоть так спрятать свои эмоции, и уже сквозь них выдавливает:              — А купить себе еды религия не позволяет? Вроде взрослый мальчик…              — У меня кончились деньги, а карты отец заблокировал уже неделю назад — думал, что так заставит меня вернуться.              А вот это было больно, потому что выбивает еще одно основание, на котором зиждется его уверенность в том, что он правильно поступает, отталкивая Галфа. Потому что человек явно не будет терпеть такие лишения из-за простой прихоти. Мью обреченно стонет в ладони, все еще не в силах посмотреть на Галфа:              — Ну зачем… зачем ты доводишь себя до такого?              — Потому что оно того стоит?              Мью все-таки поднимает глаза, чтобы снова увидеть этот серьезный взгляд, доводящий до мурашек:              — Что стоит? Показать свой характер отцу и сбежать из дома?              — Нет, жить так, как хочешь именно ты. Чувствовать себя вправе заниматься любимым делом. Правда же, Мью?              Снова удар, который он не может отразить, потому что в полной мере ощутил на себе, когда горишь своим делом. Ведь несмотря на сложности он радуется каждый день тому, что смог открыть эту школу — и пусть пока она почти ничего не приносит, но здесь он чувствует себя на месте. И поэтому счастлив — насколько он может вообще сейчас испытывать это чувство. Поэтому пораженно кивает:              — Правда. Но может есть какие-то другие способы? Менее радикальные? Это твоя семья все-таки.              Галф явно задумывается, потому что отвечает не сразу, а только через минуту:              — Знаешь, я пробовал достучаться и говорить. Но когда тебя не слышат, то есть ли смысл что-то объяснять и доказывать? Поэтому иногда ампутация — это тоже решение. Когда ты из своей жизни вычеркиваешь людей, которые постоянно делают тебе больно, и оставляешь только тех, с кем тепло и комфортно.              Сердце бьется неприлично часто для таких простых слов, потому что Галф явно не говорит прямо о нем, но это не мешает глупому органу все принять на свой счет и среагировать так бурно. Но почему тогда парень смотрит так пристально? Это смущает — снова — и заставляет сменить тему:              — Если ты поел — давай ложиться спать, а завтра уже будем думать, как тебе помочь.              Да, ему нужен перерыв, чтобы переварить все случившееся за эти несколько часов — больше, чем за последние месяцы. Его голова просто не справляется с наплывом мыслей и эмоций.              Мью следит за тем, как Галф ложится на его постель, и оставляет на всякий случай включенным ночник, а сам идет к дивану в другом конце квартиры, чтобы там укрыться пледом и попытаться разложить по полочкам все то, что кипит у него внутри. Сделать это крайне сложно, потому что все его мысли устремляются к человеку, который, наверное, крутится сейчас и тоже не может заснуть.              Но нет, он ошибся, потому что слышит какой-то шорох и:              — Подвинься.              Дышать становится сложно, но невозможно сопротивляться такой уверенности, ведь Галф точно знает: ему не откажут. По крайней мере не здесь и не сейчас. Поэтому Мью с обреченным вздохом откидывает край пледа и немного двигается на узком диване, чтобы рядом мог поместиться тот, что удовлетворенно выдыхает и укладывается рядом, обхватывая его руками и утыкаясь лицом в грудь. Теперь нет вариантов, при которых бы Галф не услышал, как сильно бьется его сердце и как дрожит его тело, поэтому нет смысла отрицать очевидное. И Мью обнимает его в ответ, прижимаясь губами к макушке, что пахнет его собственным шампунем.              — Не можешь уснуть?              — Угу. Расскажешь мне?              — Что?              — Что случилось тогда в доме моей мамы. И после.              Вот теперь время и место для этого разговора, потому что почти ушла первичная неловкость после длительного расставания, а ее остатки покрыла уютная темнота ночи.              — “Особая услуга”, о которой говорил твой отец — это не то, о чем ты подумал. Он попросил меня найти тебя, когда ты сбежал, потому что это не входит в обязанности телохранителя по контракту. Я бы в любом случае искал тебя, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке. А ты психанул и не стал меня слушать…              — … потому что ты мне соврал.              — Да, и мне жаль, — снова еле заметно прижимается губами к волосам, чтобы таким образом извиниться. — Но я боялся, что ты снова сбежишь, если узнаешь, что я сообщил твоему отцу, где ты, и подвергнешь себя еще большей опасности, потому что тебя могли найти те люди быстрее, чем я. Поэтому я выбрал промолчать, но зато уберечь тебя. Ты тогда был как испуганный зверек, готовый сорваться с места от одного неосторожного движения, а я не хотел тебя спугнуть. Поэтому мне и правда жаль, что так получилось — правда. Прости.              Галф молчит и только тихонько сопит, на что Мью начинает аккуратно поглаживать волосы, успокаивая. И слышит хриплый от сдерживаемых слез голос:              — Я был вне себя от ярости, потому что думал, чтобы меня предал за деньги отца. В голове все помутилось от злости, потому что я тебе доверял как никому. Я… подпустил тебя так близко, а потом как будто удар в спину. Это больно, Мью. И ты еще выбрал деньги, а не меня, когда я тебе предложил… Что я мог тогда подумать кроме того, что ты продался?              — Я не мог их вернуть чисто физически: их никогда у меня не было. Они сразу со счета в момент зачисления ушли банку на списание долгов моих родителей, но ты не захотел слушать. Мне правда жаль, мой хороший, что так получилось.              Рука продолжает утешающе перебирать мягкие пряди, в то время как его майка намокает от тихих слез. Обхватывающие его руки сжимают сильнее, почти до боли, но Мью не жалуется и даже рад этому: эмоции должны найти выход.              — Это было так больно… Один твой вид провоцировал снова и снова, я не хотел тебя видеть. Думал, что забуду — как и всех, кто был со мной ради денег отца. Но потом ты пришел за мной, когда меня похитили…              — Ну конечно пришел — как я мог тебя там одного оставить, — теперь горький комок уже ему мешает говорить, потому что до сих пор он помнит тот ужас, когда гнал по трассе и молился, чтобы бандиты не отключили телефон Галфа. — Я бы себе этого никогда не простил.              — Тогда я понял, что был не прав в твоих мотивах, потому что рисковать вот так бесплатно обычный наемный работник бы не стал. Но мне понадобилось время, чтобы сбежать из-под опеки отца, потому что тот фактически закрыл меня и отрезал от внешнего мира, пока сделка не была окончательно закреплена. Поэтому я не мог ни позвонить тебе, ни написать. А потом я боялся это делать, чтобы тебя не начали подозревать, поэтому затаился на время неподалеку. И ждал, пока я смогу к тебе прийти…              Галф плачет почти навзрыд, выпуская сдерживаемое все это время напряжение. А Мью зарывается одной рукой в волосы и прижимает парня к груди, баюкая, поглаживая другой по спине:              — Все хорошо, я рядом… Ты — молодец, ты справился.              — Мью? — тот поднимает голову и в темноте как будто пытается рассмотреть выражение его лица.              — Да?              — Пообещай, что никогда не будешь от меня ничего скрывать. Пообещай. Я не хочу, чтобы снова было больно.              Ох, малыш…       Я не уверен, что ты захочешь услышать мои истинные намерения.       Но ты прав: нам стоит это обсудить, правда не сегодня. А когда ты успокоишься и будешь в состоянии меня выслушать.              Поэтому кивает:              — Обещаю, мой хороший.              Галф удовлетворенно вздыхает и снова утыкается носом ему в грудь, чтобы через несколько минут уже сопеть совсем по другой причине: просто заснул. Мью выжидает некоторое время, чтобы потом осторожно подхватить его на руки и отнести эту спящую тушку на постель, потому что провести ночь на узком жестком диване на одном боку — так себе удовольствие.              Уложить на кровать — несложно, а вот высвободиться из капкана рук, что так крепко за него держатся — уже задача. Поэтому самое простое решение — это прилечь рядом и дождаться, пока тот сам его выпустит или просто решит повернуться на другой бок. И, уже засыпая, Мью ловит себя на самом сладостном ощущении за последние месяцы: он чувствует, как Галф дышит рядом, согревая своим теплом.              И позволяет дышать собой.