Тёмный переулок

      Оглядываясь по сторонам в одной из самых грязных подворотен города, лишь тогда Изуку позволяет себе расслабиться после долгой и провальной погони за злодеем.       Кулак с невероятной точностью врезается в стену, оставляя вмятину — воздух вмиг наэлектризовывается от раздражённого вздоха, оставляющего клубок пара холодной ночью.       Все труды Мидории, длящиеся уже не один месяц: бесчисленные часы исследований, анализ способностей, сбор информации, разработка плана и выбор нужной стратегии — всё, что было так присуще одному из самой известной семьи детективов, на деле оказались недостаточными до неприятной горечи на языке, перемешивающейся с солоноватым привкусом крови.       Изуку и впрямь потрепали, что было не так уж и важно сейчас.       Но дело ли это принципа, или же нет — отплёвывая кровь на сырой от недавнего дождя потрескавшийся асфальт, азарт охватывает Мидорию лишь больше, и он усмехается, потирая своё вывихнутое плечо. С каких пор перспектива поймать величайшего злодея Японии переросла в полнейшую одержимость этой идеей?       Эта идея настолько же безумна, насколько безумен и сам Изуку, взвизгнувший далеко не героически, когда одним мощным ударом его впечатывают в пыльную кирпичную стену. Кажется, на ней даже остался отпечаток — абсолютная мелочь, не волнующая Мидорию.       Сердце бьётся в бешеном ритме, почти что загнанным в клетку с железными прутьями зверьком. А попытка вырваться из твёрдой хватки, сопровождаемая громкими матами, заканчивается примерно таким же успехом, как и желание усмирить собственную панику, невидимыми оковами сдерживающую бессильного Изуку больше нужного.       — Ты был очень непослушным — не я ли говорил тебе оставить свои попытки и стоять в сторонке? Но ты решил играть иначе, — слишком знакомый шёпот играет другими, намного яркими красками, когда доносится до слуха, а горячий язык игриво мажет по уху, проводя линию от мочки до самого кончика.       Это настолько противоречивые чувства: смесь отвращения к себе и разливающийся к паху жидкий жар, но последние остатки здравого смысла пропадают бесследно, благодаря голосу, продолжающему возбуждающе литься на ухо чуть тише, чем до этого:       — …ты хочешь быстро, грубо и бурно, не так ли, мой драгоценный мальчик?       От жгучей ненависти хочется разбить кулаки в кровь об эту чёртову стену, пока на ней не останется как можно больше вмятин, но вместо этого всё, что делает Мидория — продолжает стоять и дальше, пока большие, как и сама ладонь, пальцы, ловкими движениями разбираются с поясом штанов, а пряжка со звоном падает вниз.       Не то чтобы Изуку совсем не давали выбора…       Когда штаны оказываются спущены ровно до колен, обнажая кожу почти что молочного цвета, от холодного воздуха Мидория чертыхается до тех пор, пока два пальца одной руки грубо не погружаются с пошлым чмоканьем в рот.       — Кажется, ты и сам более чем готов принять то, что я собираюсь тебе дать.       Изуку, пожалуй, просто полнейший псих, когда вместо того, чтобы попытаться вырваться, он согласно мычит от двух пальцев, резко вошедших в анус.       Отвратительно сладкое чувство, наполненное смесью мазохизма и сумасшествия.       И Мидория мысленно ненавидит себя намного больше, чем этого ублюдского злодея, жёстко растягивавшего его подёргивающиеся от возбуждения и уже неплохо разработанные ранее мышцы — он не может отрицать того, что в мыслях вполне рассматривался такой расклад событий. А быть неподготовленным, это именно то, чего Изуку не любит больше всего. Следовательно, старается по максимуму исключать это…       Кровь приливает к члену, который с очередным толчком пульсирует, а яйца почти что ноют от болезненного возбуждения.       Но Тошинори, как Мидория выяснил имя в ходе расследований, далеко не из тех, кто будет церемониться. И это можно отчётливо понять по тому, как его член, покрытый буквально из ниоткуда взявшейся прохладной смазкой, до середины входит в юного детектива, корчащегося от острого жжения.       А что больше всего не любит злодей, так это щадить провинившихся.       Красный след весьма контрастирует с белоснежной кожей и с россыпью веснушек, когда он одаривает ягодицы Изуку звонким шлепком, а член входит до самого конца во всё ещё тугое кольцо мышц.       Зад обжигает словно огнём. Мидория не удерживается и привстаёт на цыпочки, но что может поделать беспричудный человек против сильнейшего злодея, с рычанием потянувшего его вниз, на свой член?       Хорошо и больно, мерзко до отвращения, пошло.       Стоны вибрацией исходят из горла, разрушая ночную тишину.       На ощупь хватаясь пальцами за первый попавшийся объект — кажется, это была деревянная доска, Изуку мотало между огромным и тёплым телом злодея и кирпичной стеной.       Вывихнутое плечо разболелось ещё больше, а на щеках явно останется не одна ссадина.       Но Мидория будет думать о последствиях позже. Не сейчас, когда его разум качается на волнах удовольствия от грубости толчков и восхитительного члена, который выбивал из головы последние вспыхивающие ярким огнём мысли.       С каких пор аморальное стало казаться ему таким странно правильным? Что случилось с тем невинным мальчиком, сейчас посылающим к чёрту все законы и семейное дело?       Глотая воздух рваными вздохами, Изуку оказывается на краю спустя пару толчков, но жилистые пальцы, крепко сжавшие основание члена, сдерживали его в шаге от финала, в то время как Тошинори, поводящий бёдрами при каждом движении, отчётливо задевал простату, пока Мидория превращался в бездумное воплощение страсти, нужды и желания, подставляя свою красивую задницу как самая настоящая шлюха.       Толкаясь с особенным усилием, злодей прижался бёдрами ещё ближе, спрашивая с противной для Изуку ухмылкой:       — Хочешь ли ты кончить, юный Мидория? Как сильно ты хочешь это сделать?       Член ноет до такой степени, что хочется кричать.       — Блядь, — ругается Изуку. Ему хочется врезать по лицу злодею, сбить с него надменность, но кончить хочется так сильно, что вместо этого он отчаянно двигается, желая насадиться на член больше и продолжить жёсткий секс.       Крепкие руки не дают это сделать.       — Чёртов ублюдок, — тихий шёпот, не ускользающий от слуха смеющегося Тошинори, который в ответ снисходительно пожимает плечами.       — Но ведь тебе это нравится, — абсолютно верно подмеченное утверждение, — поэтому я, возможно, разрешу тебе кончить, мой мальчик.       Освобождая член детектива от тяжёлой хватки, злодей поглаживает его в такт своим грубым толчкам.       И это всё, что по-настоящему нужно Мидории, чтобы запрокинуть голову и простонать во весь голос в исступлении оргазма, наслаждаясь долгожданным и сладким освобождением, от которого член пульсировал в больших руках, а тело сотрясала крупная дрожь.       Злодей толкается напоследок с низким, гортанным рыком — как огромный и мощный зверь, оставляя зубами кровоточащий след на шее, желая ещё больше показать, кому принадлежит это тело.       В голове пустота.       Ощущая пульсацию члена в своей заднице, Изуку сдавленно стонет и морщится — тепло медленно покидает его, а слова доносятся до слуха, отпечатываясь в памяти надолго:       — Какого это быть — пойманным на собственный же крючок, ты не знаешь?       Горькая сладость на языке. Приторная иллюзия счастья. Разочарование от удовлетворения.       Поправляя свои штаны, Мидория оборачивается, чтобы убедиться — злодей исчез так же тихо, как и появился, что удивительно с его комплекцией.       Очерчивая стену рассеянным и затуманенным от слёз ненависти взглядом, почему-то Изуку уверен, что впредь будет обходить этот тёмный переулок за несколько вёрст, но при всём этом он не может дать стопроцентной гарантии, что после его попытки вновь поймать злодея прекратятся окончательно…