And after all, you're not my wonderwall.

Я не знаю, как это получилось. Это просто получилось и все. Теперь я уже не могу больше думать о том, что было бы, если бы мы не приняли такого решения. Теперь я уже не могу надеяться на то, что когда-нибудь наступит всеми обещанное «хорошо». Не наступит. Понимаете? Не наступит и все. Прошло уже несколько лет с распада группы, прошло уже несколько месяцев с моей свадьбы, прошло уже несколько недель с того дня, как я узнал, что стану отцом. И я все равно не чувствую себя хорошо. А ведь обещали. Я не знаю, где сейчас он. Я не знаю, что он делает. Я не знаю, кому он улыбается. Я не имею малейшего понятия о том, решился ли он открыться или нет. Я ничего не знаю о нем и его новой жизни. Я знаю, что теперь всегда рядом со мной будет Софи. Моя Софи. Которая понимает, что я не слишком-то и влюблен в нее. Которая и не особо надеется, что я буду боготворить ее. Она понимает, что все свое сердце и душу я оставил с тем человеком. И она принимает это. Она согласна с тем, что я редко целую ее, она не против того, что мы переехали в Лос-Анджелес только потому, что я посчитал, что вероятность встретить его здесь будет намного меньше. Она не против жить со мной и знать, что мои мысли не всегда о ней. Она согласна делить меня с человеком, который, по сути, сам отказался от меня, который, по сути, сам принял это решение, а мне лишь осталось согласиться и принять все, что он говорил. Я не хотел противиться, я знал, что своими просьбами я не смогу изменить его решения, и я просто смирился с этим. По крайней мере, попытался. — Гарри? Гарри, с тобой все в порядке? Поехали, мне нужно к врачу, — Софи толкает меня в плечо и мне приходится заводить машину. Она привыкла к тому, что я все время в себе. Что я редко улыбаюсь ей. Даже в тот день, когда она позвонила мне и сказала, что я стану отцом, я не закричал от радости, я не расплакался от счастья. Я даже не смог выдавить улыбки и просто сбросил звонок. Первой моей мыслью было только то, что эту новость мне должен был сообщить Луи. Да, мы мечтали о том, что когда-нибудь через пару лет, после распада группы мы обратимся к услугам суррогатной матери и заведем ребенка, но… В тот момент я понял, что все мои мечты просто выкинули в мусорный ящик и перемололи. Мечта о ребенке и счастливой семье с Томлинсоном так и осталась гребаной несбыточной мечтой, о которой можно уже забыть и закинуть в самое дальнее отделение мозга. Я не знаю, как случилось так, что я согласился жениться на Софи. Это даже смешно звучит. Я согласился жениться. Мы были друзьями, она не оставляла меня в самые плохие моменты моей жизни и, наверное, это просто моя благодарность ей. Знаю, слишком эгоистично и совсем не похоже на благодарность. Но что есть, то есть. — Стайлс, если ты так и будешь вести одной рукой, а второй продолжишь насиловать свои кудряшки, мы врежемся в столб, и я умру и не доеду ни до какой больницы, — шутя, произнесла новоиспеченная миссис Стайлс. Да, это все еще непривычно повторять даже в мыслях. К тому же, мне сразу становится слишком противно от того, что я делю свою фамилию, свою жизнь, свою кровать, в конце концов, не с тем человеком. Я не люблю ее. Но и одному быть мне совсем не хочется. Это все невозможно странно и неправильно, и я не могу понять, когда именно все пошло не так. Когда именно Луи начал думать о том, что мы не выберемся? Когда именно Луи стал взвешивать все «за» и «против» наших отношений? Когда он вообще вдруг решил, что все это так неверно и неправильно, и мы не должны так делать? Я ежедневно вспоминаю этот проклятый разговор, я ежедневно пытаюсь проанализировать все, что он сказал и за три с половиной года я ни к чему не пришел. Я просто не понимаю, почему он посчитал, что мы не должны быть вместе. Я никогда не требовал от него огласки наших отношений. Я согласился на то, что у него будет «девушка». Я соглашался на все свои «романы» для прессы. Я соглашался проводить время с Аткиными, пока Луи позировал перед папарацци или фанатами на балконе или на ковровой дорожке. Я не сказал ни слова, когда Луи однажды сообщил мне о том, что он не хочет, чтобы мир вообще узнал о том, что он гей. Я не возмущался, когда он несколько раз сам называл наши отношения дерьмом, потому что знал, что все это идет только в нашу защиту. Я все это принимал. И у меня не было никаких претензий. Но в один прекрасно-ужасный день, за несколько концертов до конца нашего стадионного тура, когда уже было ясно, что после отпуска мы не вернемся как группа, он зашел в гримерку, сел напротив меня, сложил свои руки в замок и долго молчал. Первые несколько минут я думал, что это шутка, и просто поддался его правилам, а потом, когда на его глазах выступили первые слезы, я понял, что все слишком серьезно, и он просто не может собраться с мыслями, чтобы начать разговор. Первыми его словами было не обычное «нам нужно поговорить», а «я больше не люблю тебя». Это было неожиданно. Меня словно холодной водой окатило после этих слов, но я постарался взять себя в руки и послушать то, что он скажет дальше. И, это очень странно, я запомнил слово в слово. Каждую ночь я слышу эти слова. Они крутятся у меня в голове и на языке. Хочется орать, чтобы «выкричать» их, чтобы забыть их, чтобы они больше не давили на мозг, чтобы больше не было этих воспоминаний. — Я больше не люблю тебя, Гарри. Ты давно понимаешь это, я знаю. И я хочу, чтобы ты не винил в этом себя. В этом виноват только я. Так же я уверен, что и твои чувства ко мне остыли. Мы слишком увлеклись. Мы переоценили свои отношения. Мы должны были оставить все это лучшей дружбой, какой все фанаты это и видели. Мы не должны были поддаваться этому…. глупому чувству, потому что это было неправильно. Мы не должны были давать столько поводов фанатам думать о том, что мы вместе. И мне жаль, что ты принял все это за настоящее чувство. Пойми, Гарри, это никогда не было любовью. Мы были молоды и просто заигрались. Я до сих пор не вижу логики в его словах. Я до сих пор не понимаю, как это могло сложиться в его мозгах в такие мысли, и как он смог их сформулировать, чтобы сказать их мне? Я до сих пор не понимаю, почему он думал, что все это было неискренним и наигранным. Когда наша группа сообщила о роспуске, я уже был помолвлен, но вся пресса была не в курсе. На той конференции нас всех спрашивали о планах на будущее, парни делились мыслями о своих новых проектах, а я сообщил, что собираюсь жениться и рассказал о том, что влюбился в девушку. Моя речь была слишком вдохновенной, я репетировал ее дома столько раз, что не поверить было просто нельзя даже учитывая то, что актер из меня просто никудышный. Даже Джемма после конференции позвонила и сказала, что я «тупой идиот, бросивший Томлинсона» и что она мне никогда этого не простит. Знала бы она, как все на самом деле вышло. Большинство фанатов отвернулось от меня только потому, что я женился. Еще часть фанатов отвернулись от меня, когда я в твиттере написал счастливое «Я стану папочкой! хх». Часть фанатов, которые «верили в ларри», до сих пор пишут твитты о том, что «все это менеджмент, парни вместе, они просто не хотят огласки, они даже ребенка завести решили, это же славно!». Но дело в том, что “Ларри" больше нет. Когда я натыкаюсь в интернете на коллажи со мной и Луи, когда я вижу наши «сфотошопленные» поцелуи, я чувствую, как что-то внутри обрывается и разбивается на несколько частей. Я знаю, что если бы мы и жили в тайне о наших отношениях, было бы намного легче. Но Луи… Может, он просто побоялся, хотя я считал его самым смелым из всех, кого знал. Может, он просто решил, что в таком раннем возрасте ему не время думать о том, гей ли он или натурал. Может, он просто захотел сконцентрироваться на работе, на новом проекте. А мне без него делать каминг-аут было бессмысленно. Я знаю, что никто и никогда не сможет заставлять дрожать мои руки только от одного прикосновения, что никто и никогда не сможет обнимать меня так, как это делал Луи, никто и никогда не сможет убирать мои кудри с глаз так, что во рту пересыхает. Поэтому все это просто бессмысленно. А Софи оказалась рядом. Софи оказалась хорошим другом. Я давно свел большую часть своих тату. Первым было то, что на запястье в честь фестиваля Leeds. Оно было первым тату, которое мы разделили на двоих уже в отношениях. Те “Hi” и “Oops” мы сделали, когда были еще друзьями, и я просто не хочу забывать о том времени, когда никто из нас не задумывался о том, что между нами что-то большее, чем просто дружба. Мне до сих пор непривычно смотреть на свои руки, где нет этой родной краски под кожей, которая говорила о том, что я не могу измениться. Я словно голый. Я часто застаю себя за тем, что пальцами вожу по светлой коже на запястье, пытаясь вспомнить об ощущении, которое было, когда мне били это тату. Я помню, как Луи пообещал сделать кавычки, я помню, как он гордился нами в тот день, и я хочу забыть, как много значило для меня это тату. Я также свел еще несколько татуировок. Клетку, бабочку, “17BLACK”, корабль и несколько надписей, которые были на иврите. После каждого сеанса я надеюсь, что вместе с выведенной краской уйдут и воспоминания. Но они остаются. Порой мне вообще кажется, что этим я добиваюсь обратного, и воспоминания становятся только сильнее и это раздражает еще больше. Фанаты и папарацци, которые встречают меня, часто спрашивают, общаюсь ли я с остальными парнями. Странно врать им о том, что мы все еще поддерживаем связь и видимся так часто, как выдается свободное время. Врать и не думать, что это плохо. Странно видеть и то, что они ведутся на мое вранье. Странно видеть то, что все меньше и меньше людей вспоминает о том, что мы с Луи были лучшими друзьями и чем-то большим. В ленте в твиттере, конечно, все еще остались те, кто надеются, те, кто будут верить в нас, даже если мы умрем, но это не меняет всей ситуации. В сеть уже несколько раз попадали наши с Софи фото, где у нее виден небольшой животик, где мы о чем-то говорим в машине и где мы выходим из ресторана. И это странно – смотреть на эти фотографии и думать о том, как бы все могло быть, если бы мы с Луи все еще были вместе. С каждым днем я все чаще и чаще проклинаю тот день, когда пошел на прослушивание, когда меня позвали в группу и когда мы крепко обняли друг друга. С каждым днем я все больше и больше ненавижу себя за эту глупую пустую надежду на то, что, может, в один прекрасный день Луи одумается и вернется. Каждый день я повторяю себе, что он, конечно же, не вернется с этим надо жить дальше, это надо преодолеть. Но моя природная упертость не позволяет перешагивать через свои несбыточные, но, тем не менее, прекрасные мечты и идти дальше. Моя природная упертость хочет, чтобы я сошел с ума. И, по-моему, я правда схожу с ума. Все чаще по ночам мне снится всякая ерунда с наших концертов, мелкие моменты с Луи, наш первый поцелуй, наше первое признание в любви и наша первая физическая близость. Эти картинки ночным кошмаром преследуют меня. Я хочу их забыть, выкинуть из своей памяти, но в то же время я боюсь, что потеряю самые лучшие воспоминания за всю свою жизнь. Порой мне кажется, что это не кончится, что это моя плата за то, что я стал знаменитым, за то, что я много добился в работе, за то, что я ни в чем себе не отказываю. Но если я не могу быть счастливым, зачем мне все это? Неужели для того, чтобы в моей душе царили покой и любовь, я должен был пожертвовать своей карьерой, сценой и мечтой о пении? Я бы пожертвовал. Я бы без раздумий пожертвовал. Я до сих пор готов послать все к чертям прямо сейчас, стоит Луи написать мне смс или позвонить с просьбой приехать. И это страшно. Я понимаю, что он не сделает для меня таких жертв. Потому что он боится быть счастливым. Он боится, что много людей разочаруется в нем. Он боится, что ненависть будет не только к нему, но и ко всей его семье. Он боится, что не все примут факт того, что он мог быть счастлив со мной. Он боится, что в наших жизнях будет слишком много грязи только потому, что мы «не такие как все». И когда я понимаю это, мне снова хочется ударить его, а потом обнять, потому что он не должен заботиться обо всем, кроме самого себя. Но ведь сейчас уже слишком поздно что-то менять. Поэтому я просто везу Софи в больницу, оставляю нашу машину на парковке и иду вместе с ней на узи. Сегодня нам скажут пол нашего ребенка, и это, наверное, должно быть очень волнительно для меня. Но мне совсем все равно. Это странно.