Maybe In Another Universe I Deserve You (Может в другой вселенной я заслуживаю тебя)

Все началось во Франции. Ну, не для Грантера. История Грантера началась почти семьдесят лет назад, он был проклят за свою трусость, проклят, чтобы жить, пока не умрет за то, во что верит. Но Грантер ни во что не верил и прожил очень много долгих лет, и с каждым годом его вера становилась меньше и меньше. Потом он познакомился с Анжольрасом в Париже, в университете. Грантер был умен, умнее, чем кто-либо мог себе представить, и читал он с жадностью, так что университет казался ему подходящим местом после пятидесяти лет скуки. Он почувствовал, как что-то вспыхнуло в нем, что-то, как ему казалось, давно погасшее, когда Анжольрас заговорил о революции и переменах. Хотя Грантер знал, что его интересует вовсе не революция, а Анжольрас, как и всегда. Анжольрас не мог понять, почему Грантер так много пьет, почему он не верит в их правоту. И Грантер не мог сказать ему, что он видел революцию раньше, и увидит еще много, но никогда не увидит никаких перемен. Человеческая сущность оставалась жадной и жестокой, и она гноилась в Грантере. Поэтому он пил вместо этого, льстил Анжольрасу и устраивал сцены. Он шутил, опошлял и стал клоуном революции. Никто не мог понять, почему он оставался с ними, почему он сидел на собрании за собранием только для того, чтобы выпить и досадить Анжольрасу. Но было что-то в Анжольрасе, что-то смутно знакомое и пугающее, и как бы Грантеру ни хотелось держаться подальше, как бы ни хотелось издалека обрекать революцию на гибель, он не сдавался. Но он также крепко держался за свою выпивку, намеренно разрушая даже самые простые задачи, которые поручал ему Анжольрас. Анжольрас осыпал его упреками, называя это самосаботажем, «мой личный саботаж», — прошептал он перед тем, как наконец поцеловать его, в ту ночь, когда Анжольрас пытался пойти выпить с Грантером, пытаясь заставить его остановиться. Грантер поддался слишком легко, был слишком пьян, чтобы думать о боли, которую это причинит ему позже, потеряв Анжольраса в его злополучном крестовом походе. И каждую последующую ночь Грантер ложился в постель с Анжольрасом, не обращая внимания на подозрительные и растерянные взгляды Комбефера и остальных; ему не придется больше отвечать на них. Он пил все больше и больше терял надежду, цепляясь только за Анжольраса. И хотя Анжольрас едва удостоивал его лишним взглядом в кафе «Мюзен», разве что закатывал глаза или, может быть, выгонял, когда тот выходил из себя, он крепко прижимал Грантера к себе по ночам и говорил о том, как все изменится после революции, как народ будет горд и никогда больше не станет рабом буржуазии. Однако Грантер никогда не верил, никогда не думал, что это когда-нибудь кончится чем-то иным, кроме их смерти, но, к сожалению, не его собственной. Поэтому он закрыл глаза на страсть Анжольраса и искупление грехов. Когда наконец пришло время, он снова стал трусом. Накануне вечером он подрался с Анжольрасом, умолял его понять всю глупость его поступков и сказал, что он не будет стоять за безнадежное дело. И Анжольрас накричал на него в ответ, велев убираться вон, если он не может держаться гордо. Поэтому, пока его друзья умирали на баррикаде, он ждал, спрятавшись в кафе «Мюзен», окруженный пустыми бутылками. А потом раздались выстрелы и хаос, и Грантер очнулся от своего пьяного оцепенения, не испытывая страха. Он старался не думать об этом, но не мог не искать Анжольраса, цепляясь за единственную оставшуюся у него надежду: что Анжольрас все еще жив. Он нашел его стоящим спиной к стене, защищающим свои мечты о революции слабой плотью своего тела, но все еще таким праведным. И Грантер подбежал к нему и сказал: «Если ты позволишь», прося умереть во имя революции, в которую он не верил, и человека, которого он любил всей душой. Тогда Анжольрас улыбнулся, ангельски гордо, как Михаил, и Грантер подумал, что он не заслуживает этой улыбки, или руки, которая крепко сжимала его руку, но он взял ее, потому что был эгоистичен и слаб. Он почти не слышал выстрелов, а может быть, только их и ощущал, но видел только Анжольраса, лежащего неподвижно на полу. Тогда он был поражен, но все еще оставался самим собой, и он молился, чтобы это был конец, чтобы он умер вместе с Анжольрасом. Вскоре он проснулся, аккуратно уложенный среди мертвых, между Анжольрасом и Комбефером. Это неправильно, подумал он. Он не заслуживал этого почетного места, когда именно Комбефер был самым доверенным помощником Анжольраса. Он не заслуживал того, чтобы его видели последним среди тех, кто умер за то, во что они верили, как маленький Гаврош, намного моложе Грантера, но уже намного больше. Итак, Грантер встал, его физические раны уже зажили, и он потащил Комбефера к Анжольрасу, как и должен был. Затем он склонился над Анжольрасом и достал чудесным образом незапятнанный носовой платок, чтобы вытереть кровь и грязь с его лица. Он поправил ему волосы, убрал щепки и уложил локоны на место. К тому времени, как он закончил, Анжольрас выглядел величественным и правильным, как труп Александра Великого, и Грантер наконец заплакал над ним, думая, что это неправильно, что Гефестион должен был умереть первым, а не оплакивать великого человека. Он подумал, что, может быть, вместо этого он — Эхо, обреченное любить издалека, чахнущее, превращаясь в тень. И тенью Грантеру суждено было стать. После того как Анжольрас погиб на баррикаде, Грантер покинул город. Он не мог оставаться в Париже, не мог даже оставаться во Франции, и он слышал истории об английских опиумных притонах. Дымные, тайные залы в темных частях городов, места, куда люди уходили, чтобы забыть и убежать, и Грантер, все еще не оправившийся от потери Анжольраса, не хотел ничего большего. Он продал свое имущество, то немногое, что у него было, и купил билет до Лондона. Город его вполне устраивал — серое небо и серые здания. Но еще больше его устраивали опиумные притоны. Он вспомнил свой первый вдох, глубокий и целеустремленный, наполняющий легкие и конечности, умерщвляющий их. Опиумный дым был приторным, и Грантер почти ничего не помнил из тех дней. Он помнил только, как звал Анжольраса, как звучало его имя, срываясь с языка и растекаясь по губам. Он помнил, что видел Анжольраса повсюду: в золотых кудрях обнаженной женщины рядом с ним, в гордом носе мужчины, который приходил только раз в неделю. Он не забыл Анжольраса в опиумных притонах, он помнил его с поразительной ясностью. Он помнил Анжольраса, когда его разум застыл, и это было неприемлемо. Так что в конце концов он выбрался, а может быть, у него просто кончились деньги, и он провел недели, месяцы на улицах, когда начал детоксикацию. А Грантер все еще жил, все еще не старел и не болел. Он покинул Лондон и направился на восток через всю Европу. Он оказался в Российской империи в 1860 году, в бывшей Речи Посполитой. Он не мог сказать, что привело его сюда, только то, что прошло 28 лет после смерти Анжольраса, и он был потерян. У него не было причин даже притворяться, что он верит, поэтому он начал работать. Он жил с поляками, работал и пил, и однажды к нему с волнением подошел молодой польский мальчик, на взгляд Грантера не более чем подросток. — Пошли скорее, — сказал он, и Грантер, бросив инструменты, побежал вместе со своими друзьями — хотя они были скорее знакомыми или собутыльниками — в ближайший паб. Войдя, он почувствовал укол дежавю, такой сильный, что остановился как вкопанный. Все стулья были отодвинуты, чтобы молодые люди могли заполнить комнату, а на столе, возбужденно крича, стоял Анжольрас. — Мы не можем позволить, чтобы нас призвали в армию! — Сказал он, и комната согласилась с криками: «Нет!» — Мы не будем рабами русских! Мы не будем сражаться в их войсках и не умрем в их битвах! Энергия в комнате была неоспоримой; люди кричали, громко и хрипло, но Грантер знал, что Анжольрас держит их под жестким контролем. — Что происходит? — Спросил он мальчика, который привел его сюда. — Это Русская Императорская Армия. Было решено, что нас призовут в армию! — И волнение и негодование этого маленького мальчика были так похожи на Гавроша, что ему пришлось закрыть глаза. — Но Эзахас не позволит этому случиться, — казалось, он был уверен в этом. — Ээ-жаш? — Спросил Грантер. Он все еще не вполне владел польским языком, и слоги звучали резко на его языке. Мальчик с энтузиазмом закивал. — Он организует восстание. Мы этого не потерпим. Этого нельзя было отрицать. Анжольрас носил другое имя, но его лицо, его наследие было тем же самым. Как такое могло случиться? Было ли это божественным наказанием? Жить, чтобы видеть, как Анжольрас терпит неудачу снова и снова, в то время как Грантер должен продолжать? Он случайно взглянул на Анжольраса, и тот пронзительно посмотрел прямо на него. Это было уже слишком. Грантер, и он выбежал из комнаты, тяжело прислонившись к стене снаружи. Ночной воздух обдувал его лицо прохладой, и ему захотелось выпить. — Прошу прощения? — Голос прозвучал прямо перед ним, и Грантер застонал, потому что он знал этот голос, знал его очень близко. — Эзахас, — выдохнул он, потому что слово «Анжольрас» здесь ничего не значило. — Ты знаешь мое имя? — спросил Анжольрас, нет, Эзахас, и голос его звучал хрипло и серьезно, но Грантер уловил удивление. — Я всегда буду знать твое имя. И я всегда буду следовать за тобой, — сказал Грантер. Эзахас казался смущенным, но все же довольным, и он протянул руку Грантеру, который с благодарностью пожал ее. — Как тебя зовут? — Спросил он. — Грантер, — честно ответил он, потому что все уже знали, что он француз, а он был недостаточно хорош в польском, чтобы даже пытаться притвориться местным. Эзахас нахмурился. — Француз? Ты последуешь за мной… за нами, — поправил он себя, — хотя тебя все равно не призовут? Грантер задумался над тем, что он собирается сказать. Это его второй шанс с Анжольрасом, возможно, единственный шанс на спасение. — Я однажды пошел за таким, как ты. Я последовал за ним в битву, но не смог последовать за ним в смерть. Я ношу его наследие с собой каждый день. Это тяжесть, которую я больше не могу нести. Я должен что-то сделать, я здесь по какой-то причине. Я последую за тобой, и я последую за вашей революцией, потому что я должен. Эзахас пристально посмотрел на Грантера, изучая его глаза и лицо, и Грантер знал, что это было неубедительное оправдание, но Грантер также знал, что Эзахас чувствует, что это правда. — Я не понимаю почему, но я чувствую, что это правильно, что ты должен быть здесь, рядом со мной. А потом Грантер улыбнулся, коротко и ослепительно, потому что на этот раз он ничего не испортит. Вскоре после этого произошел бунт. Многие из них умерли, но не Грантер и не Эзахас. И там было восстание, которое возглавил Эзахас, и оно продолжалось почти два года. В то время Грантер старался пить меньше, что было легче, потому что они не устраивали собраний в пабах, как в 1830 году; они прятались в лесу и голодали. А это было труднее, чем в Париже, и Грантер быстрее терял надежду. Он и Эзахас тоже не спали вместе, но они были близки, и это причиняло ему такую же боль, если не больше, как то, что Эзахас говорил ему о будущем успехе, когда на самом деле они проигрывали битву за битвой. Они теряли людей из-за голода и насилия. А Грантеру не хотелось говорить Эзахасу, что он уже видел, как тот терпел неудачу, и скоро увидит ее снова. В конце концов, последний из них был схвачен и повешен. Они стояли бок о бок с петлями на шеях, и петля Грантера затягивалась все туже, словно это была судьба. Эзахас выглядел гордым, словно одержал победу, хотя и потерпел поражение, и прямо перед тем, как веревки привели их к смерти, Грантер прошептал: «Анжольрас», и это было правильно. Но он снова проснулся, на этот раз нелюбезно нагроможденный другими телами, высвободился и ушел, не оглядываясь. После этого Грантер вернулся к выпивке. Он не мог понять, почему это происходит. Это уже было проклятием — жить вечно. Конечно, Грантер знал, что все, что ему нужно сделать, — это умереть за то, во что он верит, и тогда он сможет отдыхать вечно. Но Грантер не верил ни во что, кроме Анжольраса. И он уже дважды умирал за него. Если этого не будет достаточно, Грантер знал, что ничего не будет. Но снова и снова смотреть, как умирает Анжольрас? Это было больше, чем он мог вынести. Он отправился на юг, надеясь, что сможет найти передышку в Италии, в тепле и красоте. Он напивался до тошноты в каждой таверне и пабе на своем пути, оставаясь в городе только для того, чтобы его изгнали. Пребывая в постоянном оцепенении, он совершенно промахнулся и оказался в Герцеговине, где обнаружил, что мучения не только не закончились, но и могут стать еще хуже. Анжольрас тоже был там и ждал его. Он был моложе, чем Грантер когда-либо видел его, ему едва восемнадцать, едва взрослый, но огонь революции уже горел в его глазах, лишая его невинности. Грантер был взбешен и убит горем одновременно. Он пил, чтобы забыться, и проснулся на следующее утро в чужой постели в чужом доме. У него были разные вспышки воспоминаний — ангел, прекрасный, белокурый и благословенный. Ангел вошел в дверь мгновением позже, и Грантер перегнулся через край кровати, чтобы блевануть в оставленный там таз. Анжольрас был здесь Элесией, такой молодой и такой красивый, что Грантеру было невыносимо смотреть на него. Он еще не был лидером, и у Грантера мелькнула короткая надежда; может быть, есть шанс, может быть, Грантер мог увести его от битвы. Он даже не был уверен, за что сражаются, знал только, что повод есть, иначе Анжольраса бы там не было. Но Элесия подошел и сел на кровать рядом с ним, положил прохладную салфетку на лоб, и Грантер знал, что Анжольрас, как всегда, будет чист и энергичен. Грантеру никогда не удавалось отговорить его. — Позволь мне помочь тебе, — сказал он, и Грантеру пришлось оттолкнуть его. В голове у него стучало, а во рту стоял привкус рвоты. — Нет, я не буду смотреть, как ты умираешь. — Я не понимаю, — растерянно сказал Элесия. — Это как-то связано с тем, что ты говорил вчера вечером? — Спросил он, немного колеблясь. Это было странно. Грантер никогда раньше не видел, чтобы Анжольрас колебался. — Что я сказал вчера вечером? — Неуверенно спросил Грантер. — Ты сказал ... Ты думал, что я ангел. Сказал, что только ангел может быть так прекрасен, как я. — Грантер заметил, как на его щеках проступил легкий румянец. Но вскоре выражение его лица посуровело. — А потом ты попросил меня позволить тебе умереть. Ты сказал, что не можешь снова потерять Анжольраса, что ты скорее умрешь сто раз, чем позволишь ему умереть еще раз. Грантер кивнул. — Анжольрас был моим другом, — солгал он. На самом деле он не знал, кем был для Анжольраса. Он знал, что любит Анжольраса на самом низменном уровне своего существа, но он никогда не был уверен, насколько сильно Анжольрас любил его в ответ. — Я потерял его в бою, похожем на этот. Бессмысленная борьба. — Это далеко не бессмысленно. — Взгляд Элесия ожесточился, и Грантер понял, что спасения нет. — Османам нельзя позволить продолжать в том же духе, это бесчеловечно и несправедливо и… — — Вы сами не знаете, во что ввязываетесь, — перебил его Грантер. — Ты так молод, ты не понимаешь, что ждет тебя впереди. — Взмолился Грантер. — Я не собираюсь сидеть сложа руки и быть соучастником. — Сказал Элесия с решимостью в голосе. Грантер застонал, внезапно разозлившись. Это напомнило ему о многих ссорах, которые он имел с Анжольрасом в Париже. Анжольрас будет поэтично рассказывать о переменах, которые они принесут, о том, что народ никогда больше не будет подчиняться прихотям короля. И Грантер говорил: «Но Анжольрас, ты не можешь думать, что ты сам переродившийся Ахилл». И тогда Анжольрас смотрел на него с невыразимой нежностью и говорил: «Но Грантер, это делает тебя моей пятой, потому что если ты умрешь, то умру и я». Грантер сделал вид, что возмущен. «Скорее уж я — Дионис», — заявлял он, и Анжольрас смеялся, он так редко это делал, и говорил: «Нет, Грантер, если я — Ахилл, то ты — Патрокл, и все тут». Но это был не его Анжольрас. Это был самый далекий от него Анжольрас, которого он встречал, хотя он мог представить, что за много лет до того, как они познакомились, Анжольрас был похож на этого мальчика. Голова Грантера раскалывалась, и ему отчаянно захотелось принять ванну. Он попросил об этом у Элесия, который встал и кивнул. — Я подумал, что ты, возможно, захочешь помыться, поэтому приготовил ее заранее. Вода должна быть еще теплой. — И с этими словами Элесия занялся делом, проводив Грантера в ванную, а потом предоставив ему возможность позаботиться о себе. Грантер погрузился в воду, очищая себя от грязи. Этот мальчик так смутил его. Он желал его, да и как мог не желать? Это был его Анжольрас, поразительный и без единой царапины. Но он был так молод, а Грантер так стар, по виду и годам, хотя на вид ему было не больше двадцати пяти, будь проклят алкоголь. И Грантер почувствовал тошноту от желания осквернить что-то столь невинное. Грантеру было почти грустно сознавать, что эта версия Анжольраса не вырастет в лидера, которым ему суждено было стать. Он очнулся от своих мечтаний, когда дверь в ванную открылась, и вошел Элесия, тихо прикрыв ее за собой. Грантер скрестил ноги, чтобы укрыться от посторонних взглядов. — В чем дело? — Спросил он. Элесия просто смотрел на него с непроницаемым выражением лица. — Я не уверен. Прошлой ночью ты вел себя так, будто знаешь меня, ты вел себя так, будто знаешь меня, и ты назвал меня красивым… — Он замолчал и вопросительно посмотрел на Грантера. — Ты назвал меня красивым, и мне показалось, что ты уже не в первый раз говоришь мне это, хотя я знаю, что никогда не встречал тебя до того, как нашел там, на улице. Грантер в отчаянии закрыл глаза. Он ничего не мог сказать, не мог дать никакого объяснения, которое имело бы смысл. Когда он открыл глаза, Элесия был уже гораздо ближе. Элесия опустился на колени рядом с грязной ванной, и Грантер инстинктивно наклонился к нему, разыгрывая сцену, как это уже было много раз раньше. Грантер и Анжольрас так любили свою ванну в Париже — одно из немногих удовольствий, которые они могли себе позволить. Элесия смущенно прижался губами к губам Грантера, и Грантер не смог сказать «нет». Он открыл рот для Элесия, и он почувствовал себя в его полной власти. Но когда Грантер протянул руку, чтобы притянуть Элесия ближе, он коснулся мягкой, девственной кожи и отстранился, устыдившись самого себя. — Нет, — грубо сказал он, отталкивая Элесия. — Я не стану этого делать. Я помогу тебе, как смогу, Элесия, но ты не можешь просить меня об этом. Я не возьму тебя, я не буду любить тебя, чтобы потом потерять. Я отказываюсь. — Грантер опустил голову, сжимая края ванны побелевшими костяшками пальцев, чтобы не видеть выражения лица Элесия, когда он собрался и оставил Грантера одного. Грантер поежился в холодной воде и подумал, что только что встретил этого Анжольраса, а это уже слишком. К счастью для Грантера, а может, и нет, мучения длились недолго. Элесия и Грантер были убиты вместе с другими мятежниками, как раз перед тем, как все мятежники были амнистированы. В последние мгновения Грантер бросился на Элесия, пытаясь защитить его, но пули прошли сквозь него, как сквозь масло, и оба они погибли. Последнее, что Грантер увидел лицо Элесия, невероятно молодое и совершенно удивленное — ведь он был еще подростком и считал себя непобедимым — покрытое кровью Грантера. Это был не последний раз, ни в коем случае. Каждый раз, когда его приводило к Анжольрасу и снова отрывали от него, что-то внутри Грантера понемногу ломалось. Рана так и не закрылась, только стала еще более сырой и отравленной. Не проходило и двадцати лет, чтобы Грантер не видел Анжольраса. И отнюдь не сливаясь воедино, он остро помнил каждое переживание, как бы сильно ни хотел забыть. Россия особенно запомнилась ему, потому что он был там, когда они увезли царя и его семью. Он вспомнил гордое лицо Николая и испуганные взгляды его дочерей. Анжольрас (тогда его звали Евгений) был так горд, и Грантер впервые подумал, что они переживут этот день. Евгений трахнул его в ту ночь, и он был счастлив в своей победе, и Грантер почти не мог этого вынести. Они возились в темноте, задыхаясь от смеха, прерываемого стонами, и заснули вплетенными друг в друга. Грантер чувствовал себя почти таким же целым, как и почти сто лет назад, когда он впервые взял Анжольраса в свои руки. На следующее утро Грантер проснулся сонным, но довольным. — Прощай, моя любовь, — Прошептал Евгений, прижимаясь поцелуем к обнаженному плечу Грантера. — Я вернусь позже. Нужно было еще кое о чем позаботиться, еще две силы боролись за контроль, и борьба не была закончена, хотя победа казалась почти гарантированной. Как бы то ни было, жертвы все еще были, и в тот день, когда Грантер спал без сна, Евгений был одним из них. Когда они пришли и сказали ему, Грантер был уже одет и больше не лежал в постели Евгения, а повода для подозрений не было, он закричал и попытался их вышвырнуть. — Я видел его сегодня утром, — сказал он, не веря своим ушам. — Я только что видел его, он не может быть мертв! Лица его друзей, нет, друзей Евгения, смотрели на него с жалостью, пока он плакал. Он всегда был там, когда умирал Анжольрас, каждый раз без исключения. Он либо защищал его, либо стоял рядом, и то, что Анжольрас умер в одиночестве и без поддержки, было хуже, чем то, что Грантер видел, как он умирает. Теперь у него не было даже возможности попрощаться, прежде чем он проведет следующие двадцать лет в ожидании в полубезнадежном отчаянии. Он смирился с этим мучительным круговоротом. Он так смирился, что ему и в голову не приходило, что он может наслаждаться жизнью. Но в Испании, рядом с Элисео, Грантер снова чувствовал себя почти живым. Грантер всегда был художником и интеллектуалом. Вот почему он вернулся в Париж. После того, как он был проклят, он мог пойти куда угодно, но он хотел вернуться домой. Он хотел быть рядом с культурой и искусством, но вместо этого оказался втянутым в другую революцию, в другого человека. Теперь он даже не мог вспомнить, кто проклял его и почему, но помнил, что это был мужчина. Поэтому после России он снова попытался бежать. В Испании творятся прекрасные вещи, подумал он. Искусство и поэзия взывали к нему. В таком месте, думал он, не может быть пламени революции. Было ясно, что они счастливы и довольны. Поэтому он отправился на юго-запад, гонясь за Солнцем и теплом. Он не мог избегать Франции, но он мог избегать Парижа, и он сделал это. Он начал в Барселоне. Грантер проводил недели на побережье, рисуя воду и цветы. Он пытался раствориться в этой красоте, но ее не хватало. В груди у него все еще оставалась открытая рана. Иногда он закрывал глаза и на мгновение забывался. Воздушный бриз пахнет солью, и это совсем не похоже на беспорядочную вонь Парижа. Но он все еще был один, без Анжольраса. Он почти не хотел его искать, не хотел возобновлять боль. Но он чувствовал, что начинает пить еще больше. Он немного подучил испанский, проводя ночи в клубах и барах. Он научился любить текилу, но он не любил людей, с которыми был вместе, и он слышал, что Мадрид был настоящим культурным центром Испании, поэтому он отправился туда. Грантер прибыл в резиденцию Эстудиантес в середине двадцатых годов. Он был немного староват для здешних студентов, и хотя он не старел, годы начали сказываться на нем. И все же его приветствовали, и какое-то время он процветал. Он пил, да, и иногда был склонен к саморазрушению. В конце 1920-х годов он прочел стихотворение, написанное человеком о человеке, и впервые за долгое время Грантер почувствовал, что слова его трогают. Его всегда трогали слова Анжольраса, и больше никого, но это стихотворение было так полно мучительной страсти, что Грантеру пришлось свернуться калачиком, рыдания сотрясали его тело. Вскоре он познакомился с самим поэтом, и Грантер был очарован им — темные волосы и темные глаза, которые, как и его собственные, скрывали непрочность и неуверенность в себе. Если бы этот человек не был так всецело предан другому, а Грантер так всецело предан Анжольрасу, он, возможно, почувствовал бы в себе какое-то волнение. Вместо этого он почувствовал острую тоску. Он уже несколько лет жил в Испании, и там было спокойно. Покой казался почти неправильным. Он так привык находиться в постоянном движении. Бежать к революции, готовиться к ней, убегать от нее. Больше не быть в движении, иметь стабильный дом — это приводило в замешательство, и Грантеру хотелось восстать против этого. Каждый раз он оказывался в ужасных, пустынных местах. Он был беден и работал, измученный потерей Анжольраса снова и снова. Теперь он был в прекрасном месте, и ему было интересно, а не конец ли это? Собирается ли он прожить остаток своей жизни — как бы долго она ни продолжалась — Испании, в том месте, где ему, возможно, следовало начать? Но одиночество снова начало разъедать его. Он стал проводить больше времени в светских кругах, с такими художниками, как он. Но этого было недостаточно. Однажды ночью он напился и больше не мог этого выносить. Он слышал о местах, где мужчины встречаются с другими мужчинами, о парках в тенистых районах города. — О, ангел, пожалуйста! — Крикнул он, движения его были помпезны, он был пьян в стельку. — Прекрасный блондин! Прекрасный ангел для грустного человека! Поднялись руки, чтобы прижать его к дереву, и Грантер посмотрел в знакомые глаза. — Мои мечты сбылись, — прошептал он и бросился вперед, чтобы прижаться к Анжольрасу всем телом. Грантера нелюбезно оттолкнули, и он рухнул на землю. Она была мягкой и суглинистой под его пальцами. — Конечно, ты не хочешь меня, как ты можешь хотеть меня? Я стал самодовольным в твое отсутствие, одиноким и мягким.— Он поднял глаза, внезапно насторожившись, и схватил Анжольраса за икру. — Но теперь, я думаю, я готов принять тебя. Ты мне снова нужен. Это было слишком давно. Грантер почувствовал, что его поднимают на ноги, и с благодарностью прислонился к Анжольрасу. — Ты пьян, — сказал Анжольрас. — Я не могу оставить тебя здесь. — Спасибо, Анжольрас, — пробормотал Грантер, уже почти потеряв сознание. — Элисео, — поправили его. Грантер едва помнил, как споткнулся на лестнице и был прижат к кровати. На следующее утро он проснулся с головной болью, но принял ее с достоинством. У него было достаточно похмелья в течение нескольких жизней, и в конце концов все они превратились в глухой рев: настойчивый, но не неуправляемый. Он осторожно сел и понял, что лежит в удобной постели. Квартира вокруг него была просторной и светлой, и Грантера снова поразила непринужденная роскошь Испании. — Тебе уже лучше? Грантер резко поднял голову. Прошлой ночью он поставил себя в неловкое положение, но не мог заставить себя пожалеть об этом. Он уже давно ждал Анжольраса. Не так долго, как те тридцать пять лет, что прошли между Герцеговиной и Россией. Это были темные годы, и Грантер не мог вспоминать о них без содрогания. Но сейчас все было по-другому. Грантер словно ждал, что вот-вот появится Анжольрас и разрешит ему снова стать счастливым. — Вполне, благодарю вас. — Любезно сказал Грантер. Это была совсем другая обстановка, чем та, в которой он привык встречаться с Анжольрасом. — Элисео, — вспомнил он, и Элисео кивнул. — Вчера вечером ты назвал меня по-другому. — Считай, что это всего лишь бред пьяного художника. — Грантер пренебрежительно махнул рукой. — Анжольрас — моя муза, не более того. — Ты художник? — Спросил Элисео. Он придвинулся ближе к Грантеру, и теперь сидел рядом с ним на кровати. — О, Элисео, о твой прекрасный голос! — Провозгласил Грантер, изменив несколько слов, чтобы лучше соответствовать Анжольрасу. — Я не восхваляю твою запинающуюся юношескую речь или твои слова, которые заигрывают со словами твоего времени, но я восхваляю твое стремление к вечности с ограничениями. — Твои слова очень поэтичны, — покраснел Элисео, и Грантер покачал головой. — Они не мои, — сказал он с сожалением. — Я художник, рисую углем и красками. Это слова друга, но я вижу их истинность в тебе. — Я хотел бы услышать их снова, — сказал Элисео, и Грантер улыбнулся. Все происходило по шаблону, отработанному до идеальности. Падать вместе становилось все легче и легче. Анжольрас, казалось, знал его во всех отношениях, хотя и не мог сказать почему. А что касается Грантера, то он не посмел испортить все это разговором, поэтому просто пошел навстречу Элисео, так как Элисео уже склонялся к нему. Мягкое, сухое прикосновение небритых щек Грантера к коже Элисео заставило его всхлипнуть и обнажить шею, требуя большего. Как правило, Анжольрас держал все под своим контролем, но Грантер ждал Анжольраса, и он хотел поклониться своему ангелу, и Элисео готов был позволить ему. Грантер мягко толкнул Элисео обратно на подушки и горячими поцелуями с открытым ртом поцеловал его в шею и грудь. Соски Элисео трепетали в бодрящем утреннем воздухе, проникавшем в открытое окно. Грантер щедро целовал их, пока Элисео не начал извиваться под ним. Грантер на мгновение приподнялся на локтях и упивался видом Элисео, Анжольраса, лежавшего под ним, с густыми кудрями вокруг лица и каплями пота на лбу. Его глаза потемнели от желания, а рот покраснел в том месте, где он кусал губы. Грантер впился в них, и это было лучше, чем самый дорогой винтаж. Грантер снова наклонился к губам Элисео, и их языки онемели от удовольствия. Элисео выгнул спину, бедра лениво встретились с Грантером, и Грантер повиновался ему. Он был медленным и густым, как мед; светлые волосы Элисео сияли в утреннем свете, обрамляя его лицо, как нимб. Они были плотно прижаты друг к другу, но все равно не торопились. Грантер готовил Элисео нежными и дразнящими пальцами, ожидая, пока тот вздрогнет, прежде чем, наконец, войти в него, вызвав долгий стон у них обоих. Грантер сначала не пошевелился, поэтому Элисео обхватил его стройной сильной ногой за бедра и подтолкнул вперед. Грантер невольно усмехнулся и поцеловал Элисео в нижнюю губу, когда тот немного толкнулся вперед. Они наслаждались той легкостью, которая была у них, легкостью, которая приходила только от знания тела во всех его интимностях и хитросплетениях. У Грантера было около ста лет, чтобы познакомиться с телом Анжольраса, и хотя это был первый раз, когда Элисео был с Грантером, он тоже, казалось, сохранил все воспоминания о Грантере. Они финишировали вместе, Грантер почти сразу же последовал за Элисео, подавив всхлип. Он не был уверен, сколько времени им осталось провести вместе. Он только знал, что теперь, когда он нашел Анжольраса, они в конечном счете будут разорваны на части, как это было много раз раньше, и, конечно же, будет снова бесчисленное количество раз. Все происходило медленно, так медленно, что Грантер не заметил, пока не стало слишком поздно. Они прожили вместе долгие годы, самые долгие со времен Парижа. 1920-е годы стали 1930-ми, и они начали слышать шепотки об антиреспубликанских движениях. Франсиско Франко, Фаланга... люди начали объединяться в движения, поползли разговоры. Грантер и Элисео были открытыми республиканцами, интеллектуалами, и их отношения не были достаточно секретными. Когда фашизм начал затягивать свою хватку в Испании, многие из его друзей начали бежать. Кто-то уехал в Париж, кто-то в Лондон или Венецию. Некоторые притихли, не желая покидать родину и слишком боясь стать мишенью. Грантер снова и снова умолял Элисео успокоиться, уехать в деревню, уехать из Мадрида. Ни один из них не поедет в Париж, а покидать Испанию для Элисео было неприемлемо. — Разве не лучше уехать? Чтобы потом жить и сражаться? — Грантер умолял Элисео, пытаясь убедить его поцелуями. Но Элисео отвернулся. — Лучше занять позицию прямо сейчас. Когда Грантер не выглядел убежденным, Элисео надавил на него. — Ты что, стыдишься нас? — Спросил Элисео, и Грантер яростно отрицал это. — Ты стыдишься своего творчества? — Он снова спросил, и снова Грантер отрицал это. — Тогда зачем жить в таком мире? — Спросил Элисео, и Грантер ничего не ответил. Не то чтобы ему было стыдно. Дело не в том, что он не хотел свободы и признания, что он не хотел равенства между всеми народами. Но он видел, к чему привела революция. Это было безнадежно и вело к смерти. Да, он добился успеха, но какой ценой? Он всегда терял Анжольраса, и это значило для него больше, чем любое политическое движение. Но Анжольрас никогда этого не поймет. Грантер вздохнул и покачал головой. — Я никогда не хотел бы жить в мире, который заставил бы меня отказаться от тебя. — Он положил руки по обе стороны от лица Элисео. Глаза Грантера были невероятно старыми и печальными, и Элисео почувствовал, что вот-вот расплачется, сам не зная почему. — Неужели ты думаешь, что я поведу тебя такой дорогой, любимый? — Спросил Элисео, и Грантер покачал головой. — Нет, жизнь моя, но мы не всегда можем выбирать, где мы окажемся, и не всегда можем выбирать, как мы туда попадем. — Сказал Грантер. Элисео опустил глаза, выпятил челюсть и снова посмотрел на Грантера. — Ты должен знать, что я не стану думать о тебе хуже, если ты решишь не оставаться со мной. — Сказал он, и Грантер вздохнул, внезапно обессилев. Так было, и так всегда будет. Как бы Анжольрас не любил Грантера, он не мог и не хотел просто так отказаться от своих идеалов. Не для одного человека. Не было никаких разговоров о том, что они убегут вместе, то, что сказал Анжольрас, никогда не могло выйти из уст Грантера. Это были два разных человека. В то время как Грантер тысячу раз пожертвовал бы всем миром ради Анжольраса, Анжольрас не мог себе представить, чтобы он сделал то же самое. Это был факт, с которым Грантер давно смирился, хотя он часто разочаровывался в нем. Это не значит, что Анжольрас не любил Грантера. Но Анжольрас был совершенно бескорыстен, и это означало, что он откажется от Грантера ради общего блага. Грантер же был эгоистом до мозга костей, поэтому он отдавал себя Анжольрасу и делал это снова и снова, не задавая вопросов. — Нет, Элисео. Я останусь с тобой. Грантер беспомощно пожал плечами. — Кроме того, что такое еще одна страна? Элисео нахмурился, и Грантеру захотелось стереть это выражение с его лица. Они трахались той ночью, быстро и отчаянно, пытаясь стереть все сомнения друг друга. А утром Элисео согласился поехать в деревню, подождать и перегруппироваться на несколько дней. Это оказалось самой большой ошибкой, которую они могли совершить. Их схватили посреди ночи, их обоих, и запихнули в фургон с несколькими другими. Они замерзли, прижавшись друг к другу, но оба знали, что сейчас произойдет. Они были спокойны. Было раннее утро, когда их гнали через поле. Рассвет только начинался, и свет был холодным и серым. И все же Грантер был поражен красотой этой страны. Им было приказано смотреть вперед, но Грантер посмотрел на Элисео, а Элисео оглянулся на него как раз перед тем, как их изрешетили пулями. Земля была покрыта мягкой травой, и Грантеру было грустно видеть, что его кровь забрызгала цветы. Грантер проснулся от звука копаемых братских могил и, прежде чем улизнуть, поцеловал в лоб тело Элисео. Позже он узнал, что массовые казни были повсюду, что Фаланги подчистили сельскую местность. Если бы они остались в городе, то могли бы прожить дольше, могли бы продержаться в Мадриде, когда в Испании разразилась революция и гражданская война. Но их унесло в ночь. Грантер узнал также, что та же участь постигла и его друга-поэта. Хотя, по крайней мере, он стал мучеником. Грантер, но еще важнее Анжольрас, умер в безвестности — безымянной смертью по причине, которая оставила их позади. После этого Грантер решил снова отправиться на восток. С него было достаточно красивых мест. Там плохие вещи причиняют только еще большую боль. Грантер подумал, что, возможно, ему следует покинуть Европу. Вторая мировая война была тяжелой. Он почти обезумел, ожидая увидеть Анжольраса за каждым углом, в каждой стране. Но времени еще прошло недостаточно. Грантер выяснил, что каждый Анжольрас рождается и растет до определенного возраста. Он не увидит десятилетнего революционера, сражающегося с нацистами. По крайней мере, он отчаянно надеялся, что нет. Семнадцатилетнего Анжольраса было достаточно трудно вынести. Он переждал Вторую Мировую войну в Ирландии, как можно дальше от боевых действий, не покидая континента. Он не мог постичь Америку; Африка была ему совершенно чужда, хотя он знал, что несколько стран говорят по-французски, и он не будет полностью плыть по течению. И Азия тоже казалась такой далекой, что об этом не могло быть и речи. Кроме того, месяцы, проведенные в опиумном притоне, никогда не выходили у него из головы. Поэтому он снова отправился на восток, стараясь выбрать страну, в которой не провел много времени и которая не была разорена войной. Он выбрал Венгрию, и к тому времени, когда он добрался туда, Анжольрас уже ждал его. Именно студенческая демонстрация, конечно, положила начало революции. Это продолжалось не более месяца. Это была самая короткая революция, которую он когда-либо пережил, настолько короткая, что он едва узнал Элека. Его имя означало «защитник», и он был ему верен: когда советские войска ворвались в Будапешт и перебили почти три тысячи солдат, именно Элек напал на солдата, который стрелял в Грантера. Это был Элек, которого потом застрелил другой. Они никогда не трахались, даже не целовались, И это было странно для Грантера, который привык к физической привязанности Элисео и Евгения. Он подумал, что, возможно, это должно быть неправильно, имея так много версий Анжольраса в своей жизни и своей постели. Но нет, в глубине души каждый из них был Анжольрасом. Все они были чисты и благородны, и все они принадлежали Грантеру. Он полагал, что из всех случаев, когда он терял Анжольраса, потерять венгра Элека было легче всего, ведь он едва его знал. Боль была вызвана тем, что пройдет еще долгих двадцать лет, плюс-минус, прежде чем он снова увидит его. Одного месяца с Анжольрасом было недостаточно. Хотя, если быть честным с самим собой, Грантеру было недостаточно даже тех лет, что он провел в Париже и Испании. Целая жизнь, возможно, была бы началом, но это было похоже на сравнение озера с огромными океанами Земли. Грантер был жаден, но прежде всего он был пуст. Он хотел вечности, и он получал ее, хотя и самым худшим из возможных способов. Грантер пережил столько революций, что казалось, будто он видел их все. Они были успешными и не очень, продолжительными и короткими, но они всегда, всегда были жестокими. Он полагал, что никогда даже не думал о возможности мирной революции. Концепция была чуждой и причудливой. Но в 1974 году это было именно то, что он получил. Он был в Португалии, хотя никогда не хотел возвращаться к красотам Пиренейского полуострова. Но десятилетия, проведенные в Восточной Европе, заставили регион казаться меньше и клаустрофобным, и его характер не мог вынести холода Севера, особенно после России, поэтому казалось, что Запад был единственным местом, куда он мог пойти. Теперь он даже не мог оправдать свой выбор. Он чувствовал, что его тянут, как будто знал, где и когда будет Анжольрас. Это не было похоже на бесцельное блуждание в начале. Шел 1974 год, и он смеялся над лохматыми волосами Элеутерио, главным образом потому, что они были похожи на прическу, которая была у него в Париже, и Грантеру пришлось смеяться над ними, иначе он бы заплакал. На этот раз Анжольрас был более беззаботен. Даже в Испании он оставался таким же серьезным, таким же целеустремленным, когда пришло время. Элеутерио смеялся чуть легче, и Грантер тоже, и пил теперь меньше. Революция гвоздик была одной из самых красивых вещей, которые Грантер когда-либо видел. Он был жив уже более двухсот лет и никогда не думал, что когда-нибудь увидит такое зрелище. Он был даже близок к тому, чтобы поверить в их дело, поскольку он и Элеутерио оказались среди тысяч других людей на улицах. Произошла совершенно мирная смена власти, и Грантер не мог в это поверить. Они горстями раздавали красные гвоздики, чтобы положить их в ствол каждого солдата: символ мира, а не смерти на этот раз, и Грантер дивился этому. Элеутерио и Грантер взяли по одной, это был крошечный вклад, потому что революция принадлежала каждому из них, а Грантеру меньше всего. Тем не менее, он взял свой цветок и держал его, ожидая подходящего солдата. Элеутерио уговаривал его поторопиться, но Грантер все еще ждал. Наконец он нашел нужного солдата примерно того же возраста, что и сам Грантер. Он выглядел сомневающимся и неуверенным, ожидая, что в любой момент может вспыхнуть бунт, поэтому Грантер и выбрал его. Если Грантера можно было поколебать, то и этого солдата тоже. Грантер положил стебелек гвоздики в ствол винтовки и чуть не заплакал. Элеутерио выглядел таким гордым за него, и настроение у него было такое эйфорическое, что Элеутерио схватил его и потащил в ближайший переулок. Звуки праздника были приглушенными и далекими, и в переулке было прохладно. Элеутерио осыпал лицо Грантера поцелуями, и тот рассмеялся в ответ. Но они оба были настолько ослеплены победой, что ни один из них не принял во внимание, что это все еще Португалия, преимущественно католическая страна, все еще 1974 год, и не среда, благоприятная для любви между мужчинами. Ни один из них не заметил, что к ним приближается банда подростков, пока их не разорвали на части. Анжольраса забили до смерти прямо у него на глазах, а Грантера удерживали. Он кричал до хрипоты, рыдал до тех пор, пока его не вырвало, и Анжольраса уже нельзя было узнать у его ног. Затем они избили Грантера, и каждый урок, который Грантер усвоил за эти годы, каждая унция счастья последних двадцати четырех часов была отнята у него с каждым ударом. Что Грантер помнил из Португалии, так это то, что даже когда в правительстве царил мир, в человечестве все еще жила ненависть, и он не мог понять, почему хочет спасти таких людей, как эти. Он проснулся через несколько часов, весь в засохшей крови, но раны зажили. Никто не слышал их на улицах, и никто не пришел посмотреть. В тот день для Анжольраса и Грантера не было красных гвоздик. Последняя революция была катастрофой. Грантер забрел туда, когда все было в самом разгаре, и прошел путь от восстания до хорватской войны за независимость. Он понятия не имел, будет ли это в последний раз, и в саморазрушительном порыве, подобному Парижскому, Грантер хотел лично разрушить все, что попадалось ему под руку. Он не хотел просто уничтожить это восстание, он хотел уничтожить Анжольраса прежде, чем это сделает кто-нибудь другой. Но на этот раз его нашел Анжольрас. Грантер напился и связался с некоторыми мятежниками. Он был просто так зол, так разъярен, что это излучалось в его костях. После Португалии он стал человеконенавистником. Он был язвителен и жесток и пил больше, чем когда-либо за последние годы. Он очутился в баре, каком-то захудалом заведении, полном неуклюжих мужчин. Он слышал о хорватской войне и сразу же возненавидел ее. Он разговаривал с барменом, отрицал войну, когда сзади к нему подошли двое мужчин. Они грубо схватили его и вывели наружу, крича на хорватском или сербском, он не мог сказать. Он крикнул в ответ, что было ошибкой, так как он был слишком пьян, чтобы драться, и они начали жестоко избивать его. Он кашлял кровью на их ноги, словно пытаясь предложить мир, и в ответ получил быстрый удар ногой в живот. — Да здравствует революция! — Воскликнул он, почти истерически смеясь. Они снова пнули его, и он снова закричал: — Да здравствует революция! Один из мужчин отвел ногу назад, и Грантер напрягся, ожидая нового удара, гадая, сколько еще он сможет выдержать, сколько еще времени пройдет, прежде чем его раны сокрушат тело и он умрет. Он подумал о том, каким сладким будет это облегчение, пусть даже всего на несколько часов. Интересно, сколько еще пройдет времени, прежде чем ему позволят умереть навсегда? Удар так и не последовал. — Стой! — Он услышал и с облегчением откинулся назад. Однажды его забили до смерти, и он не был готов пережить это снова. Он слышал разговор сверху и решил, что тех, кто его избивал, отослали прочь, потому что рядом с его лицом была нежная рука, а не жесткая. — Ты в порядке? — Его спросили, и Грантер поднес руку Анжольраса к лицу. — Мы должны прекратить встречаться подобным образом, — сказал Грантер, и провалился в забытье. Грантер проснулся оттого, что его живот был обмотан бинтом. — О, хорошо, что ты проснулся. — Сказал Анжольрас. — Это будет гораздо легче сделать, если ты сядешь. Грантер сделал, как ему было велено, и покорно посмотрел на Анжольраса. — Так как же тебя зовут на этот раз? — Спросил он. Грантер устал. Он был измучен до глубины души, и его больше не заботила тщательная секретность их положения. Было ясно, что Анжольрас знает его во всех проявлениях, как и Грантер. Грантер был уверен, что Анжольрас не прогонит его. Анжольрас, со своей стороны, казалось, принял это, хотя и понимал не так хорошо, как Грантер. Ему не приходилось проживать каждую жизнь без отдыха, как это делал Грантер, он не сохранял воспоминания с той болезненной ясностью, которая была у Грантера. — Елеазар. — Сказал он, не сводя глаз с груди Грантера и закрепляя повязку. — Зачем ты это сделал? — Спросил он, указывая на раны Грантера. Грантер пожал плечами. — Если они не могут смириться с тем фактом, что потерпят неудачу, им вообще не следует сражаться. — Ты не можешь этого знать, — сказал Елеазар, и Грантер горько рассмеялся. — Могу. Я переживал это снова и снова. Я видел революцию за революцией, и все они заканчивались одинаково. — Сказал он. — Это неправда, — возразил Елеазар. — Ты видел успехи, я знаю. Были бои, и мы не всегда их проигрывали. — Грантер знал, что Елеазар говорит не по личному опыту, а скорее по историческому. Но ему никогда не приходилось жить без Грантера, никогда не приходилось иметь дело с последствиями. — Ты может и не проигрывал, Елеазар. — Сказал Грантер. — Но я проигрывал каждый раз. Правительство могут свергнуть или нет. Я мог бы пережить диктатуру или демократию. Все в порядке, пока у меня есть ты. Но в ту секунду, когда ты умираешь, все это становится бесполезным. Елеазар молчал, стиснув руки на коленях так, что побелели костяшки пальцев. — Я не такой сильный, как ты, — признался Грантер, но это был общеизвестный факт. — Я не могу поставить страну на первое место. Я не могу поставить идеологию выше того, что, как я знаю, реально и осязаемо здесь и сейчас. — Грантер начинал волноваться, а Елеазар все не отвечал. — Я могу смотреть на тысячи людей, идущих навстречу своей смерти, но не на тебя. — Ты ничего не понимаешь, — отрезал Елеазар. — Как ты можешь ставить себя выше стольких других людей? Вокруг тебя целый мир, за пределами твоих проблем, и ты ошибаешься, не заботясь о нем. — Тогда я ошибаюсь. И я не чувствую себя виноватым. Я не хочу жить в мире, где нет тебя. — Неужели мы обречены повторять это снова и снова, Грантер? — Спросил Елеазар, но Грантеру показалось, что он больше не разговаривает с ним. Это был Анжольрас, до мозга костей. Анжольрас мягко, но твердо взял его за подбородок и заставил посмотреть в глаза. Анжольрас выглядел таким понимающим, но все же разочарованным. Грантер не мог вынести разочарования Анжольраса, и глаза его наполнились слезами. — Неужели ты ничему не научился? — Спросил он, и Грантер закрыл глаза от его взгляда, отчего несколько горячих слез обожгли его щеки. — Ты когда-нибудь будешь учиться со мной рядом? Глаза Грантера распахнулись, и он отчаянно вцепился в рубашку Анжольраса. — Не оставляй меня, — сказал он. — Не смей покидать меня, Анжольрас. Анжольрас только грустно улыбнулся и покачал головой. — Грантер, ты мог бы стать таким великим. Ты сильнее, чем думаешь. Как ты думаешь, зачем я держал тебя рядом, если не видел в тебе этого потенциала? Неужели ты думаешь, что мне нравится, когда рядом пьяница, который с каждым вздохом все больше и больше осуждает дело? Слова Анжольраса прозвучали резко, но тон был добрым, и Грантер опустил голову, прижавшись лбом ко лбу Анжольраса. — Но я видел тебя, Грантер. Я любил тебя не только за то, кем ты был, но и за то, кем ты мог стать. Ты не единственный, кто меня ждал. Я веками ждал, когда ты увидишь настоящего себя. Грантер сухо всхлипнул и крепче прижал к себе Анжольраса. — Здесь не на что смотреть, — сказал он. — Без тебя я ничто. Руки Анжольраса лежали на его лице, баюкая его, и Грантеру казалось, что только это прикосновение удерживает его. — Каждый год, который я проводил без тебя, был таким мрачным, и я был слаб, — признался он со стыдом. — Я не знаю, что буду делать, когда снова потеряю тебя. — Ты не можешь сдаться, Грантер. — Прошептал Анжольрас. — Мы можем больше не встретиться, и тебе придется встать на ноги. Тебе нужно быть бескорыстным, а ты не можешь этого делать, когда я рядом. — Но я люблю тебя, — сказал он. — Я делаю все для тебя, все в надежде, что увижу тебя снова. Насколько более бескорыстным я могу быть? — Ты делаешь это не для меня, Грантер. — Сказал Анжольрас, и Грантер понял, что это правда. — Я могу принадлежать тебе еще какое-то время, а могу остаться навсегда, и только ты можешь принять это решение. — Сказал Анжольрас, и Грантер снова всхлипнул. — Я не знаю, как это сделать. Я люблю тебя, Пожалуйста, пожалуйста, не оставляй меня снова. — Он умолял, и Анжольрас поцеловал его в лоб. — Это не мой выбор, — с сожалением сказал Анжольрас. — Если бы я мог, я бы остался с тобой навсегда. Я хочу, чтобы ты был таким, каким должен быть: ничем не обремененным и свободным. Я бы хотел, чтобы ты пил, не чтобы забыть или наказать себя. Я бы хотел, чтобы ты снова рисовал яркими красками светлого завтра. Грантер чувствовал себя разбитым. Он не мог видеть завтрашний день таким ярким, даже когда Анжольрас держал его так крепко. Он плакал в грудь Анжольраса, чувствовал прикосновение Анжольраса к своей голове, и это было похоже на отпущение грехов. Анжольрас был с ним, пока он не заснул, и ушел, когда он проснулся. Грантер больше никогда его не увидит. Он проснулся от взгляда Елеазара и почувствовал разочарование. Оставалось только одно: ждать. Грантер больше не был доволен Елеазаром, по крайней мере после того, как снова увидел своего Анжольраса. Он не мог заставить себя ответить взаимностью на ухаживания Елеазара, не тогда, когда совсем недавно держал Анжольраса. Это было похоже на незаслуженный конец и без того несерьезной истории. Грантер повторил все снова. Он околачивался вокруг Елеазара, он следовал за ним в битву, хотя их было немного, и каждый вечер возвращался с ним домой. Но они редко соприкасались. Грантер держал дистанцию, но Елеазар хотел убедиться, что он все еще здесь. — Прости, — прошептал Грантер в темноту однажды ночью, когда они лежали в постели, повернувшись друг к другу спинами и отвернувшись друг от друга, как круглые скобки. — За что же? — Спросил Елеазар, и Грантер не смог уловить интонации в его голосе. — За то, что трачу время. Трачу нас. — Сказал он. — Я просто больше не могу этого делать. Я… — — Грантер, пожалуйста. — Перебил его Елеазар. — Ты такой эгоист, ты понимаешь это? Грантер ошеломленно замолчал. — Ты все время ждешь, что я умру. Как ты думаешь, что я при этом чувствую? Ты говоришь, что мне повезло, потому что я не помню каждый раз. Мне не нужно жить в этом промежутке. Но я живу всю свою жизнь в ожидании чего-то, и я не знаю, чего именно. Потом, наконец, я вижу тебя, и все встает на свои места. Я рожден для двух целей: ждать тебя и умереть. Потому что, когда я вижу тебя, я знаю, что это конец. Когда я увидел тебя на земле, меня охватило желание убежать и никогда не оглядываться. Тогда, может быть, я доживу до великих перемен, доживу и увижу их. — Разве я когда-нибудь что-то менял? Был ли я там, когда Спартак повел рабов против Рима? Видел ли я это поражение? Был ли я среди Аббасидов, когда они убивали Омейядов? Я живу совершенно неудовлетворенным, снова и снова, потому что у меня никогда не будет тебя, и я никогда не увижу перемен. Ты не единственный, кто страдает, Грантер. Вот в чем разница между тобой и мной. Это всегда будешь ты, и это всегда будут все остальные. Грантера затошнило; он принимал Анжольраса как должное, он знал это. Он полагался на то, что Анжольрас будет сильным, и не думал о том, каково это — никогда не иметь возможности высказать свои страхи, потому что все считали тебя непогрешимым. Грантер должен был бы услышать, что он говорит на самом деле, но Грантер был ядом. Он взял тайные сомнения Анжольраса и развил их. Он взял то, что должно было быть безопасным убежищем, и превратил его в еще одно место, где Анжольрас должен был притворяться. — Мне очень жаль, — сказал Грантер, и Елеазар услышал печаль в его голосе. Грантер обернулся, как и Елеазар. Он потянулся к рукам Елеазара, но тот отдернул их. — Не относись ко мне с почтением. — Сказал Елеазар. — Я не Бог, как бы тебе ни хотелось в это верить. Я всего лишь человек, и к тому же дурак. Грантер открыл было рот, чтобы извиниться или возразить, но Елеазар перебил его: — Если следующие твои слова будут «прости», я не хочу их слышать, — и Грантер закрыл рот, но притянул Елеазара к себе, удерживая его, а не отталкивая. — Если ты дурак, что веришь, — сказал Грантер, — то и я дурак, что делаю все наоборот. Он почувствовал, как пальцы Елеазара вцепились в его рубашку, и почувствовал удовлетворение. — Тогда мы оба дураки, — сказал Елеазар. — И давай покончим с этим. Слова Елеазара были пророческими. Вскоре война почти закончилась, и Елеазар и Грантер были убиты вместе в последний раз. Грантер попытался умереть с обещанием в глазах, что в следующий раз будет лучше, независимо от того, увидит это Анжольрас или нет. Пришло время, подумал он, доказать, что он достоин почти двух столетий непрерывной веры. Елеазар сжал его руку в самом конце и, казалось, принял ее, поверил Грантеру в последний раз, и будь он проклят, если разочарует его. Он надеялся, что проснулся в последний раз и покинул Хорватию, странно умиротворенный. Грантер собирался вернуться домой. После ста шестидесяти трех лет бродяжничества он должен был наконец вернуться в Париж. Нынешний Париж разительно отличался от того, что знал Грантер. Грантер видел, как электричество стало нормой, как мир стал зависеть от технологий, которые заставили бы людей 1832 года упасть замертво от шока. Но одно дело — наблюдать, как это происходит, и совсем другое — вернуться в то место, которое Грантер когда-то называл домом, но знал его теперь не больше самых чужих земель. У города появились новые границы, новые кварталы, и все надежды Грантера найти то место, где все это началось, немедленно рухнули. Вместо этого он начал знакомиться с новизной города. Он был уверен, что однажды снова сможет назвать Париж своим домом, и начал узнавать его так, как поступил бы турист. Он восхищался Эйфелевой башней, которая была построена более чем через пятьдесят лет после того, как он покинул город. Он снял квартиру в Ле Марэ, которая привлекала его своими художественными галереями и иностранным присутствием. Ле Марэ был домом для евреев, геев, китайцев, художников, а вскоре и для Грантера. Он работал барменом, чтобы прокормить себя, и благодаря своему легкому поведению и умению держать выпивку имел стабильный доход. Он находился рядом с Ла-Рив-Гош и Латинским кварталом, и Грантер наслаждался этим знакомством. Несмотря на все различия, которые он видел, Грантер находил утешение в тех местах, где он мог видеть своих друзей, как если бы они жили сегодня. Нетрудно было представить себе Жана, пишущего стихи на берегу Сены, как будто это было сегодня. Бедность уже не была такой острой, как в 1800-е годы, хотя и не казалась несуществующей, и Грантер обратил на это внимание. Франция наконец-то стала той республикой, которую представлял себе Анжольрас, и Грантер не был уверен, что сможет что-то изменить. Ширак только что был избран президентом, и Грантер, услышав о его кампании по исправлению социального раскола, был доволен. Но когда он прожил эти годы, а 1990-е годы стали новым веком, он начал понимать, почему Анжольрас был таким, каким он был. Его работа бармена была в некотором смысле похожа на работу священника. Люди приходили к нему исповедоваться или жаловаться, и Грантер все слушал, слушал и учился. Он узнал о социальной несправедливости, которая свирепствовала повсюду. Он слышал рассказы о расизме и религиозных предрассудках. Он осудил Ширака, которым когда-то восхищался в первые месяцы своего пребывания в городе, за запрет хиджаба, а затем за неосторожность, из-за которой его приговорили к тюремному заключению. Грантер с удивлением обнаружил, что ему не все равно. Теперь, когда самая сердцевина его существа больше не была занята ожиданием Анжольраса, он мог видеть дальше этого человека и действительно слышать то, о чем говорил. Чем больше времени проходило, тем больше он разочаровывался в социальном порядке. Он был зол и смущен, главным образом потому, что все еще очень любил Париж. Он все еще наслаждался красотой, окружавшей его, легким счастьем людей и добротой, которую он видел каждый день. Но он был недоволен. Он хотел большего, он хотел лучшего для этого города и его людей, и он понял, что, должно быть, то же самое чувствовал и Анжольрас. Именно с этой мыслью Грантер отправился в Лувр. Будучи художником, он часто посещал музей, по крайней мере раз в месяц, и каждый раз находил для себя что-то новое. Именно туда он отправился, чтобы привести в порядок свои мысли и набраться вдохновения. Однако его любимой картиной была та, которую он посетил сегодня. Он долго стоял перед «Свободой, ведущей народ». Он оглядел триколор и мушкет, гордую обнаженную грудь самой Свободы. Он думал о той самой революции, в которой принимал участие, о той, которая заставила спрятать картину в страхе. Он посмотрел на трупы у ее ног и увидел знакомые лица. Был ли он прав много лет назад, когда говорил, что они умирают ни за что? Он уже не был так уверен. Теперь Франция была республикой. Возможно, это не было прямым результатом их неудавшегося восстания, но Грантер не мог просто сказать, что то, что они сделали, не имело последствий. Не тогда, когда доказательство этого смотрело ему прямо в лицо. По крайней мере, он помнил об этом. Закрыв глаза, он все еще видел Комбефера и Курфейрака, стоявших по обе стороны от Анжольраса, и доверие к их лидеру проявлялось в каждом их действии. Он видел Баореля, Боссюэ и Фейи со своими поклонниками. Он даже помнил встревоженные взгляды Жоли, когда кто-нибудь из них чихал. Грантер чувствовал их жертву с каждым вздохом. Теперь речь шла не только об Анжольрасе, но и обо всех них, о будущем, которое они представляли себе вместе. Будущее, в которое Грантер не верил, но был единственным, кому позволили дожить до него. Он чувствовал себя недостойным и хотел поступить правильно, но не знал как. В тот вечер он вернулся домой озабоченный и по дороге столкнулся с посетителем бара, в котором работал. — Грантер! — Его встретили дружелюбно, и он ответил тем же. — Филипп, — сказал он. — Как поживаешь? — Спросил он, просто чтобы поддержать разговор. Он не испытывал особого восторга при мысли о том, что придется возвращаться домой одному, как делал это каждую ночь с тех пор, как приехал в Париж десять лет назад. В его сердце и постели не было места ни для кого, кроме Анжольраса, но Грантер старался, когда мог, более свободно отдаваться растущей дружбе. — Вообще-то, — сказал Филипп, — я еду на встречу. Не хочешь присоединиться ко мне? Филипп был добрым человеком, примерно университетского возраста, и он был идеалистом. Несколько раз в месяц он приходил в бар со своими друзьями, и они беседовали о политике и культуре. Они не так уж отличались от Анжольраса и остальных, что сидели в кафе «Мюзен» так давно. Ставки, конечно, были не так высоки, и эти студенты — не только мальчики, поскольку сегодня было столько же женщин-революционерок — были так обременены. — Думаю, да, — согласился Грантер, и его потащили за собой. Они вошли в студию, скудно, но уютно обставленную. Это было похоже на офис. — Штаб-квартира нашего блога, — пояснил Филипп. — Все началось как университетский проект. Кучка специалистов в политике, которым есть что сказать и негде. Но вот Анук, — он указал на светлоглазую брюнетку, которая помахала им рукой, — предложила нам пойти дальше, использовать его как площадку для критики всего: СМИ, культуры, международных событий. Без нее я бы ничего не смог сделать. Она подошла и крепко пожала Грантеру руку. — Не забывай, что он так сказал, —предупредила она. — Потому что он обязательно это сделает. Грантер с улыбкой воспринял все это. Если и было что-то, что он любил в двадцать первом веке, так это способность делиться мыслями и критикой без страха, протягивать руку со словами и знать, что люди повсюду могут услышать тебя. Анжольрасу бы это понравилось. — Так ради чего все это? — Спросил Грантер, имея в виду встречу. — Мы планируем митинг. — Гордо сказал Филипп. — Мы достигли важной вехи в развитии нашего блога, и мы отмечаем это мирным маршем по Пале-роялю. Мы уже несколько месяцев все организуем, там будет представлено так много групп. Его энтузиазм был заразителен, и Грантер обнаружил, что полностью поддерживает эту идею. Прошли те дни, когда единственный способ взбунтоваться был с оружием в руках. Грантер подумал, что Анжольрасу это тоже могло понравиться. Даже ему нравилось. — Ну, — спросил он. — Чем я могу помочь? Филипп и Анук были в восторге. Они сказали ему, что митинг состоится через месяц, и что вся основная подготовка закончена, но если он поможет им распространить информацию («Все слушают бармена», — сказали они) и, возможно, позволит им развесить несколько листовок вокруг бара, это будет очень полезно. Он согласился и провел следующий месяц, делая то, о чем Анжольрас просил его однажды, очень давно. В этот раз он не облажается. Филипп и Анук сделали бар еще одним местом встречи, чтобы заручиться поддержкой общественности, и Грантер был счастлив видеть, как они это делают. Единственное, о чем он сожалел, так это о том, что Анжольраса не было рядом. Но Грантер знал, что если бы Анжольрас был там, все было бы совсем по-другому. Грантер рос сам по себе. Анжольрас был всем, чего хотел Грантер, но в то же время он был тюрьмой. И хотя Грантер чувствовал себя одиноким, он также чувствовал себя более свободным. Он очень сблизился с Клэр, идеальной студенткой исторического факультета. Они с Грантером много говорили о европейских революциях и социальных и политических изменениях на протяжении веков. Она не должна была знать, что Грантер пережил их; она, как и все остальные, полагала, что Грантер был ученым и изучал историю и политику в университете. Они даже начали поговаривать о том, чтобы Грантер внес свой вклад в сайт, написав ежемесячную статью об исторических аспектах социальных изменений, поскольку в настоящее время у них еще не было пространства, посвященного исключительно истории. Грантер поймал себя на том, что он ищет что-то, чему еще можно посодействовать после того, как его работа с маршем закончится. Наконец настал день, и они собрались вместе с сотнями, даже тысячами других людей, чтобы пройти маршем по Пале-роялю. Там были полные сил люди, и Грантер был рад видеть, что это были не только студенты университета, но и представители других социальных групп. Филипп и Анук заверили его, что уже несколько месяцев назад получили соответствующие разрешения, и полиция очистила улицы. Однако они заставляли Грантера нервничать. Грантеру никогда не удавалось довериться полицейским, особенно потому, что именно с ними они обычно сражались. Он никогда не сможет полностью доверять им. Национальная полиция тоже была там, и Грантер видел их подозрительные взгляды, устремленные на молодых протестующих, готовые захватить контроль при малейшей провокации, чего бы это ни стоило. Митинг начался без сучка и задоринки. Они маршировали по улицам, каждая группа пела свои собственные песни, характерные для них. Пале-Рояль был уже в поле зрения, когда Грантер наконец заметил неприятности, хотя и надеялся, что ошибся. Несколько полицейских начали приставать к Клэр, и Грантер побежал туда, откуда он шел с Филиппом и Анук. — Оставьте меня в покое! — Клэр плюнула в сторону полицейских. У нее был вспыльчивый характер, и она не очень хорошо общалась с властью, особенно когда знала, что не была неправа. Но полиция, казалось, искала любой предлог, чтобы прекратить митинг, и когда один из них попытался надеть на нее наручники, а она сопротивлялась, ее повалили на землю. Грантер протиснулся сквозь толпу и попытался помочь ей, попытался заставить полицию отступить и успокоиться, но он не рассчитывал на то, что молодой полицейский, счастливый и явно новичок в этой работе, бросится наутек. Буквально. Грантер отшатнулся и услышал крик Клэр, привлекший внимание Филиппа, Анук и еще нескольких человек из их группы. Грантер посмотрел на себя, увидел красный цветок, распустившийся у него на груди, похожий на гвоздику, которую он сам когда-то подарил полицейскому, и рухнул. Клэр кричала на полицейских, привлекая внимание толпы, и Филипп упал на колени, сорвав с себя куртку и отчаянно прижимая ее к ране от пули. — Грантер, Грантер, ты меня слышишь? — Кричал он с искаженным лицом. Грантер закашлялся, кровь запачкала его губы, и застонал. — Я думал, — прохрипел он, — что это будет мирный митинг. Клэр опустилась на землю рядом с ним; полицейский получил выговор от своего начальства, и была вызвана скорая помощь. Она посмотрела на него со слезами на глазах. — Ты в порядке? — Спросил он, и она рассмеялась, хотя ее смех был испорчен отчаянием. — Ты идиот, — прошептала она, откидывая волосы с его лица. — Что ты наделал? — Я хотел что-то изменить, — сказал Грантер уверенным голосом, хотя и слабым, очень слабым. — Я ведь помог, правда? — Спросил он, и Анук ответила. — Да, — сказала она, но вид у нее был такой грустный. — Неужели ты думаешь, что мы смогли бы так много сделать без тебя? Мы получили так много писем, сообщающих нам, что ты направил их в наш блог, что они были так взволнованы, чтобы прийти на марш, чтобы повысить осведомленность. Грантер улыбнулся. Это было не так уж много. Он не был там с самого начала, не планировал каждый шаг на этом пути, но он сделал то, что мог, и он сделал это, потому что это было правильно. И он спас Клэр. На его месте могла быть она. — Это все, чего я хотел, — повторил он. Он начинал чувствовать усталость. Его рубашка насквозь промокла, как и пиджак Филиппа. — Знаешь, я действительно хотел вести эту колонку. — Почти запоздало сказал Грантер. Он хотел сделать больше, гораздо больше, и ему казалось несправедливым, что его забирают сейчас. Хотя, возможно, в этом и был смысл. Он не должен был хотеть идти. Предполагалось, что он захочет остаться, изменить ситуацию, вдохновить других на то же самое. Теперь Клэр плакала не на шутку, и Грантер запрокинул голову, глядя в небо. Оно было ярким и синим, как глаза Анжольраса. Он надеялся, что однажды увидит их снова. Смерть Грантера была единственной в тот день. Его тело было доставлено в больницу, и по прибытии он был объявлен мертвым. Шли минуты, часы, но Грантер не просыпался. Его тело было кремировано, и его друзья объединили свои деньги и купили крошечный участок, на котором оставили надгробный камень, на котором просто было написано «Грантер», и в небольшом подстрочном тексте «Революционер. г. 2016» Они устроили для него всенощное бдение при свечах, на котором присутствовали сотни людей. Смерть верующего — это не пустяк, и он умер не только за Клэр, но и за дело, и за веру в лучшую Францию. В конце концов Клэр начала вести колонку по истории и посвятила ему каждый пост, а потом и свою книгу, которую опубликовала много лет спустя. Она называлась «Жизнь мученика» и содержала хронику известных личностей, которые умерли за свои дела и, в свою очередь, были увековечены. В ее книге не было места ни Грантеру, ни человеку, который был невольным участником стольких революций и в конце концов умер за одну столь незначительную, что о ней не стоило и упоминать. Грантер думал, что это конец для него. Он никогда больше не проснется, во всяком случае, в мире живых. Но проклятие еще не было снято с него, и он снова открыл глаза. Он проснулся на жестком деревянном полу, и в нос ему ударил запах выдержанного вина и опилок. Он лежал на полу кафе «Мюзен», и на мгновение ему показалось, что он очнулся от страшного сна. Тот, где он был вынужден терять Анжольраса снова и снова, чтобы прожить сотню жизней без него. Но он чувствовал себя отдохнувшим и легким и знал, что это был не сон. Он никогда не чувствовал себя так хорошо в Париже 1832 года: он всегда боролся с головной болью, пытаясь избавиться от тяжелого груза неадекватности. Он открыл глаза и сел, оглядываясь вокруг. Все было точно так, как он помнил, но чисто и пусто — два прилагательных, которые он никогда не ассоциировал с «Мюнхеном». Он оглядел себя — на нем была свободная белая рубашка и ярко-зеленый жилет. Точно так же он был одет, когда погиб вместе с Анжольрасом, но на нем не было ни пятен, ни пулевых отверстий. — Ты проснулся, —произнес голос, которого Грантер не слышал уже двести лет. Он обернулся и увидел Анжольраса, сидевшего за столом. Он казался живым; щеки его были румяными от жизни, волосы золотистыми, и он был чопорно одет в свой красный сюртук с нашивкой на груди. — Садись, — сказал он, и Грантеру ничего не оставалось, как повиноваться. Он молча сидел перед Анжольрасом, а Анжольрас потянулся за бутылкой вина и налил его Грантеру в стакан. Грантер с благодарностью взял стакан и сделал большой глоток. Вино было насыщенным и приправленным ароматами, которых он никогда раньше не пробовал. Это было слишком для него, и он смущенно кашлянул. Анжольрас только улыбнулся. — Будь осторожен. Это нечто большее, чем ты привык. Вещи в этом мире... усилены, если не сказать больше. — Этом мире? — Спросил он хриплым от молчания голосом. Анжольрас ослепительно улыбнулся, и вид у него был гордый, гордый за Грантера, и Грантеру пришлось на мгновение закрыть глаза. Он открыл их, когда Анжольрас накрыл ладонями руки грантера. — Мы на небесах, Грантер, — сказал он, и Грантер знал, что это правда, потому что его имя никогда еще не звучало так красиво, как сейчас. — Но… — удивился Грантер. — Как я сюда попал? Анжольрас откинулся назад, и Грантер вздрогнул, потеряв его прикосновение. — Ты помнишь нашу первую встречу? — Спросил Анжольрас, и Грантер кивнул. — Кажется, это было здесь, — сказал он, с нежностью вспоминая, как впервые увидел человека, которого принял за возрожденного Аполлона. Но Анжольрас покачал головой. — Нет, — сказал он. — До этого. Грантер не выказал никаких признаков понимания. Это ведь было здесь, не так ли? На следующее утро он проснулся с мыслью, что Анжольрас — плод самого сладкого абсентного сна, который ему когда-либо снился. — Встретил меня задолго до этого, Грантер. Задолго до того, как ты потерял веру. Когда ты был еще мальчишкой, тебе не исполнилось и двадцати, и ты сел на корабль, идущий в новую страну, чтобы помочь народу, который хотел независимости от своего короля. И Грантер вспомнил. Шел 1775 год, и он записался в британские колонии, чтобы помочь колонизаторам бороться за независимость против Великобритании. На корабле он увидел вдалеке человека, офицера над постом Грантера. Его поразила красота этого человека, его страсть к независимости, и он поклялся следовать за ним в битву, куда бы она его ни привела. Но когда пришло время Грантеру проявить себя, взяться за оружие и встретить смерть лицом к лицу, он сбежал. Он увидел, как вокруг него убивают его друзей, и не выдержал. И когда он бежал с поля боя, то наткнулся на тело, едва дышащее. Это был мужчина ангельской красоты, и он схватил Грантера за лодыжку с силой, которой не должно быть у умирающего. — Ты что, бежишь? — Спросил его человек с земли и посмотрел на него с недоверием в глазах. Грантер не мог говорить, только пытался высвободить лодыжку, но мужчина держал крепко. — Если ты настолько труслив, что можешь бежать, пока вокруг тебя убивают твоих братьев, то ты вообще не заслуживаешь смерти. Ты должен жить до тех пор, пока не сможешь умереть благородной смертью, рожденной из бескорыстия и веры. Но до тех пор, ты будешь проклят. Грантер потянул ногу изо всех сил, на какие был способен, и побежал, не оглядываясь назад. Он бежал до тех пор, пока не упал, блевал от страха и ненависти к себе. У него все еще был мушкет, и он сумел прицелиться в себя и нажать на спусковой крючок, пуля прошла через его ногу и дала ему рану, в которой он нуждался, чтобы вернуться домой. Он выбросил этого человека из головы, вспомнив только, что это вообще произошло, когда он понял, что прожил еще десять лет, но не состарился ни на день от своих двадцати пяти лет. К тому времени, когда он встретил Анжольраса в Париже, он уже почти не помнил его лица, только руку, сжимавшую его лодыжку. Но теперь все это вернулось к нему, и он почувствовал, что задыхается. — Это был ты? — Недоверчиво спросил он. — Это был ты с самого начала? Анжольрас кивнул, а Грантер закрыл лицо руками и заплакал. — Мне так жаль, Анжольрас, пожалуйста, прости меня, — взмолился он. — Я разочаровал тебя с самого начала. Анжольрас встал со стула и опустился на колени перед Грантером. Это был первый раз, когда он сделал что-то подобное, и Грантер почувствовал себя недостойным. — Грантер, нет, — сказал Анжольрас с пола. Он сжал руки Грантера в своих и поцеловал каждую ладонь. — Ты никогда не был разочарованием для меня. Ты никогда не был недостоин меня. Ты всегда был недостоин только своей веры. И если бы я знал, что говорю, то никогда бы этого не сказал. Я бы никогда не поместил тебя в это ужасное подвешенное состояние. Я бы никогда не обрек тебя на такую жизнь. — Анжольрас склонил голову, и Грантер понял, что он просит прощения. — По-другому я бы и не хотел, — проскрежетал Грантер, и Анжольрас испуганно поднял глаза. — Если бы не это, я бы никогда не получил тебя, и это того стоило, правда. В глазах Анжольраса было тепло, тепло, которое Грантеру теперь было хорошо знакомо. — Но я должен спросить, — сказал он. — Почему ты не вернулся? Почему в прошлый раз была Хорватия? — Я знал, что ты готов, — просто ответил Анжольрас. — Как? — Прошептал Грантер. — У меня была вера, Грантер. Я всегда верил в тебя. Тебе нужно было только найти ее в себе. Грантер задрожал. Он знал, что сейчас заплачет, поэтому бросился вперед и поцеловал Анжольраса. Анжольрас поцеловал его в ответ изо всех сил, и Грантер почувствовал на языке вкус вечности. Они наконец отстранились, когда больше не могли этого выносить, когда Грантеру понадобился холодный воздух в его пылающих легких. — Есть люди, которые очень хотели бы увидеть тебя снова, — серьезно сказал Анжольрас, но Грантер услышал в его голосе улыбку. Пальцы Анжольраса крепко сжимали его бедра, и ни один из них не хотел отпускать другого. — Я тоже хотел бы их увидеть, — сказал Грантер, и сердце его сжалось при мысли, что он снова увидит лица своих друзей. — Но я думаю, что, возможно, встречусь с ними позже. — Хорошо, — сказал Анжольрас с довольным урчанием. Он зарылся лицом в волосы Грантера. — Хорошо? — Спросил Грантер. — Я ждал тебя очень долго, — сказал Анжольрас, и Грантеру показалось, что его грудная клетка вот-вот треснет от бешено колотящегося сердца. — Тогда ты можешь взять меня, — просто сказал Грантер. — Снова, и снова, и снова. Он расхохотался, когда Анжольрас посадил его на стол и нежно поцеловал. Но сладкое было не тем, чего хотел Грантер, и он обхватил ногами талию Анжольраса, притянув его так близко, что он уже не мог отличить свою кожу от кожи Анжольраса. — Думаю, что так и будет, — ответил Анжольрас, но слова его потонули в устах Грантера. Грантер наконец-то смог увидеть яркие краски будущего, которое он всегда представлял себе, которое он держал близко к сердцу и никогда не говорил вслух. Они были кремовыми, как кожа Анжольраса, красными, как его губы, но в то же время и цвета самого Грантера: зеленые глаза и розовые щеки. Теперь он ясно видел и самого себя, стоящего рядом с Анжольрасом, как ему и было предназначено.