О скрипках, гитарах и отцах

      Когда одним поздним и особенно темным вечером кто-то стучится в дверь трейлера, Чес жопой чует: что-то будет. Он даже уже прикидывает, пробираясь через бардак-творческий беспорядок к двери: в лучшем случае это просто Глэм в приступе творческого вдохновения пришел восторженно выносить мозг на тему музыки (с ним случается), в худшем он валит через окно. Уже готовя речь о том, что без ордера на обыск внутрь не пустит и вообще пошли нахуй, интересуется лениво: — Кто там? — Это я, — отзывается знакомый уставший голос, и Чес выдыхает и тут же открывает дверь. Ди глядит на него с какой-то растерянностью. — Привет. Поговорить пришел. — Че-то мне это напоминает, — вздыхает Чес. — Заходи.       Ди выглядит совершенно как обычно, и если бы Чес не был достаточно внимателен для того, чтобы заметить, как он чуть ерзает на стуле время от времени, будто устраиваясь поудобнее, и как у него нервно бегает взгляд, — решил бы, что мелкий просто как обычно ночную прогулку себе устроил. Объяснений он, впрочем, сразу не требует. Знает слишком хорошо, что Ди с Глэмом в одном очень похожи: оба ужасно много думают, а о чем — клещами не вытянешь. Так что Чес дает ему еще пару минут, чтобы тот успел лишние раз сто обдумать, говорить или нет, а сам, ворча, ищет в холодильнике среди энергетиков холодный чай. — Дай угадаю, проблемы с отцом, — констатирует, наконец. — Ага, — сдаётся Ди. — Как ты догадался?       Чес усмехается.

***

      Вечер — поздний, тёмный ужасно. Ливень непроглядной стеной. Снаружи тишина, даже машины уже не ездят — да и куда поедешь в такую погоду. И когда кто-то стучится в дверь трейлера, Чес жопой чует: что-то будет. — Кто там? — Это я.       Глэм, вымокший до нитки, весь трясущийся от холода, даже не смотрит ему в глаза. На нём официальный костюм, под мышкой — скрипка, а больше с собой совершенно ничего. Выглядит он так, будто весь путь от своего дома до трейлера шёл пешком, и что-то подсказывает Чесу, что так оно и было. В дом друга он пускает без вопросов и сразу ведет в комнату. — Я… поговорить пришел. — Нихера себе поговорить, чувак, что стряслось?       Чес осторожно забирает из его рук скрипку, за которую тот продолжает цепляться как будто на автомате. Взгляд у Глэма стеклянный, но не такой, как когда его торкает от музыки или пришибает вдохновением, а как… Чес даже не знает, с чем сравнить. Глэм никогда так плохо не выглядел, даже в тот раз, когда Чес менял ему бинты на руке, пока тот убитым голосом рассказывал про отца. — Кажется, — бормочет Глэм, ошарашенно держа в руках сухую одежду, что накопал ему Чес, — я ушел из дома.

***

— Да так, жизненный опыт, — отмахивается Чес. — Так что стряслось? — Я хотел научиться играть на гитаре, попросил папу помочь, — выпаливает Ди, и тот уже напрягается, догадываясь, о чем сейчас пойдет речь. — А он позанимался со мной минуты три и сказал, что у меня нет таланта, в отличие от Хэви. Что своей игрой я только опозорюсь сам и опозорю его, — последние слова он отчеканивает с особой то ли злобой, то ли обидой, то ли и тем, и другим одновременно, и Чес уже знает эту интонацию и эту фразу слово в слово. — Я так и не смог поговорить с ним и ушёл, никому не сказав. — Он не захотел говорить? — хмурится Чес. — Нет, я не захотел. — Ди поднимает на него взгляд, явно улавливая такие непривычные нотки напряжения в его голосе, и, кажется, интерпретирует их не так: — Я просто... наверное, стоило поговорить, но я не хотел, чтобы он снова меня ругал. Хотя, ну, не то чтобы он не был прав, и он извинился, но я просто… — он раздраженно цокает языком, не находя нужных слов. — Злишься на него? — Ага. Наверное, это не очень правильно. — Да не, он повёл себя как мудак.       Ди впервые за вечер чуть-чуть улыбается.       Чес протягивает ему ещё банку холодного чая спрашивает, уже привычно-расслаблено: — Погнали на крышу?

***

— Погнали на крышу! — тащит его из кровати Чес, когда занимается рассвет.       Они так толком и не засыпают. Вообще, изначально Глэм заверяет, что может позаботиться о себе и сам, но Чес говорит, что он идиот и чтобы оставался жить с ним, потому что друзей не кидают. Даже таких упертых.       Глэм сдается на удивление быстро. Он вообще как будто бы мыслями продолжает находиться где-то в другом месте, а своё присутствие в комнате Чеса осознаёт очень поверхностно. Он как бы на автомате переодевается (Чес побыстрее убирает из виду его костюм и скрипку, надеясь, что это поможет), его даже кое-как удаётся накормить.       Они не спят всю ночь, сидя на кровати и тихо разговаривая. И если раньше Чес видел только часть общей картины, только бинты на руках, и страх помять пиджак, и "отец меня прибьет", за которым следовали новые бинты — то теперь он узнаёт всю историю. Про скрипку и сестру и коробку 37, про "семья или хлам", от начала до конца. И ему так отвратительно сложно подобрать слова, чтобы выразить, как это всё несправедливо, чтобы доказать, убедить, чтобы Глэм перестал повторять все эти ужасные слова, виня себя. Потому что это не его вина.       Так что, да, Чес не находит ничего лучше, чем потащить того встречать рассвет.       Глэм потерянно соглашается.       Они взбираются на ближайшую двухэтажку — невысоко, но в этом районе достаточно и этого. — Слушай, — начинает Чес, плюхаясь рядом с Глэмом, — я серьезно, оставайся у меня. Будем писать музыку, выступать, ты же охрененно играешь. Может, переедем куда потом. Пофиг. Но что-нибудь придумаем, и пошёл в жопу твой отец и твоя… нихрена не семья, потому что семья себя так не ведет. В жопу их всех. Всё ещё впереди, а? — он легко толкает друга в плечо.       Глэм долго молчит, и Чес уже готовит мозговправительную тираду о том, что нихрена он сейчас сам о себе не позаботится, но- — Да. Да, пожалуй, — тихо соглашается тот и смотрит на занимающийся на горизонте рассвет, и его взгляд больше не кажется стеклянным.

***

— Тьфу, блин, холодрыга, — ворчит Ди, когда они выбираются на крышу ближайшей двухэтажки. — Закалка, мелкий. — Закалка…       Ди хоть и ворчит, но уходить не торопится. Он садится, утыкаясь носом в толстовку, и внимательно смотрит на освещенный фонарями ночной город, должно быть, выцепляя взглядом очертания знакомых зданий. Это ещё одна вещь, в которой он ужасно походит на Глэма: хочешь успокоить — тащи смотреть на город. На такие посиделки оба согласны хоть в метель и минус тридцать.       Чес смотрит на него, съежившегося, как воробушек, и гадает, когда это Ди успел так вырасти. Закуривает и смотрит на сгущающиеся тучи. Телефон в кармане вибрирует, но он не обращает внимания. — Знаешь, когда ты родился, твой отец мне все мозги вынес.       Ди поднимает на него смешливый взгляд. — На тему? — Ну, вообще, причин было много… Веселое было время… — на лице Чеса читается вселенская усталость от одних только воспоминаний об этом. — Постоянно трещал, что «ну я же не знаю, как вести себя с детьми!», а я ему да бля, чувак, как будто Вики знает — чудо, кстати, мелкий, что ты вообще живой, я до сих пор в ахуе… Но больше всего он боялся заставить тебя думать, что он тебя не любит. Постоянно об этом говорил. — Почему?       Чес невесело усмехается. — Он не рассказывал тебе о своём прошлом, да?       Ди качает головой. — Вот же ж. В общем, тебе реально лучше поговорить об этом с ним, а не со мной, но… У Глэма когда-то был отец, и он был очень жестоким человеком. Из-за него Глэм примерно в твоём возрасте оказался на улице без гроша в кармане, и больше всего Глэм всегда боялся стать похожим на него, — он чешет затылок и затягивается, подбирая слова. — Остальное, думаю, тебе стоит услышать от него. Но, в общем, всё, что он тебе сегодня наговорил — он просто повторяет то, что слышал сам. Это не про тебя, Ди.       Тот чертыхается и смотрит с совершенно нечитаемым выражением лица куда-то в сторону той части города, где стоит их дом. — Бля. Я должен был догадаться. Я так разозлился, что даже не подумал попытаться найти причины. — Не-не, я в плане, это не отменяет того факта, что повел себя он как мудак, — быстро поправляется Чес. — Просто если бы я тебе не рассказал, он бы никогда и не поднял эту тему. Так что теперь у тебя есть повод докапываться до отца, пока не расскажет. А то от него не дождешься. — Ага, докапываться, — фыркает Ди. — Мне бы еще домой вернуться так, чтобы пиздюлей не получить. — Не-е, не получишь, — весело лыбится Чес. — А ты почему так уверен? — Потому что судя по тому, как истерично мне сейчас написывает твой отец, — Чес достаёт из кармана практически непрерывно вибрирующий телефон, — он прямо сейчас тебя вовсю ищет, и — смотри во-он туды, — тычет он пальцем на один из поворотов рядом с домом, — через три, два, один…       И, как по мановению волшебной палочки, из-за поворота показывается нервно оглядывающийся вокруг Глэм и торопливо семенит вниз по улице. — Та-да! Ну чё, попробуем метнуть в него банкой для элемента неожиданности или пусть ещё побегает?       Ди смотрит вниз на уже, действительно, почти бегущего к Чесовскому трейлеру отца, думает несколько мгновений, а потом чуть улыбается. — Давай сразу. И без банок. — Тьху. Скучный ты. Э-эй! Глэм!       Маленькая фигурка внизу тут же останавливается и мотает лохматой шевелюрой: — Где ты? Я потерял Ди, — кричит наугад. — На крыше, Ди со мной, ща к тебе спустится! — и добавляет уже тише, поворачиваясь к Ди: — Потерял, отец года, блин. Я тебе говорю, я в ахуе, что ты жив вообще. Давай, беги.

***

      Шестнадцатилетний Глэм забывается беспокойным сном на холодной крыше, пока над головой светлеет небо, а Чес курит рядом, ещё не догадываясь, сколько им предстоит подобных ночей.       Но шестнадцатилетний Ди бежит вниз по лестничным пролётам к своему отцу, такому забавно суетливому и растерянному сейчас, и тот предлагает ему куртку потеплее и долго сбивчиво что-то говорит-рассказывает-объясняет,       прежде чем осторожно обнять       и вместе направиться домой.