Компромисс

      У Не Хуайсана кошачьи глаза — большие, внимательные, будто скрывающие все его шалости за оживленным блеском и едва уловимым подрагиванием тонких губ. Не Минцзюэ сидит напротив, пристально следит, как брат увлеченно пишет его портрет. Небольшой компромисс, ведь с завтрашнего дня Хуайсан обещал не пропускать тренировок.       Подумать только, в очередной раз поссорившись с ним, А-Сан все-таки — как и грозился — сбежал к матери на почти четыре месяца, а вдова Не потом всю зиму писала длинные письма с извинениями, сокрытыми между строк, мол, дороги замело, морозы ударили или сель сошел и завалил тропу. Минцзюэ нервничал немного, злился, что младший брат спихивает письма на мать, а сам, верно, развлекается, но написать первым напрямую Хуайсану все же не решался.       До поры до времени.       А вот теперь диди сидит совсем рядом, прилежный, как первогодка, и выводит-выводит что-то на бумаге.       — Уже скоро? — он старается говорить не раздраженно, но невольно брови хмурятся на переносице.       Брат коротко мотает головой, облизывает кисть своим небольшим розоватым языком, отчего у Не Минцзюэ пересыхает в горле, и он крепче стискивает руками ткань ханьфу.       — Расслабь лицо, а то выглядишь слишком напряженно. Ты устал?       Беспокоится.       Мысль эта придает сил, и Минцзюэ поводит плечами, давая им размяться: он не привык так долго оставаться без движения. И как только младший умудряется часами чахнуть над своими книжками? Но Хуайсану это, кажется, нипочем, он даже не смял одежды, лишь тонкие холеные пальцы испачканы тушью. С легкой улыбкой Не Минцзюэ думает, что когда-то эти пальцы были совсем крохотными в его ладонях, словно игрушечные. Тогда младший без капризов принимал его заботу, а он не изводил брата ненавистными тренировками, потому что… что могло случиться с малышом А-Саном? Потом Минцзюэ узнал тайну сабель, а вскоре не стало отца, и впервые пришло осознание невечности.       Конечно, он знал, что А-Сан не создан быть воином, заклинателем, однако в жестоком мире без зубов никак нельзя. И чем сильнее сгущалась Вэньская угроза, тем отчаяннее он добивался своего. А потом что-то словно оборвалось между ними — и теперь, стоя по разные стороны, они вынуждены были искать компромиссы.       Со времен детства Хуайсан мало изменился: избалованность, которую Не Минцзюэ, если быть честным, сам и взрастил в нем… то шаловливая, то испуганная мордашка и этот образ вечного ребенка — так казалось раньше. Но глядя сегодня на него, такого прямого и сосредоточенного, Минцзюэ впервые видит перед собой красивого и изящного юношу, каких встречал на советах и совместных ночных охотах. И одухотворенное лицо напротив кажется одновременно таким родным и таким далеким.       — Дагэ довольный. С чего бы это?       От этой вкрадчивой, но оглушительной в удушающей тишине ханьши фразы он вздрагивает. Брат удивленно смотрит на него, его тонкие четко очерченные и чуть влажные губы красны. Не Минцзюэ встряхивает головой, стараясь отогнать дурные мысли, что еще даже не успели оформиться в мозгу, но от которых уже ощутил неодолимое возмущение в ци. Глубоко вздыхает, закрывает глаза, очищает сознание от всех тревог — в точности, как учил Сичэнь. Однако возмущение не прекращается — усиливается, и Минцзюэ вдруг с отчетливостью понимает, что сердце бьется отчего-то так невыносимо гулко, будто наполняя этим звуком пространство вокруг.       А затем слышит приглушенный шорох и чувствует, как холодная осторожная ладонь ложится прямо на лоб, и в лицо ударяет стойкий аромат лаванды и мяты.       — Легче?       Не Минцзюэ не отвечает, потому что легче стало лишь на мгновение, а потом его обдало жаром, так что голова закружилась, и он покачнулся. А-Сан вовремя удерживает его за плечи.       — Вернись на место, — вот все, что Минцзюэ может выдавить, молясь предкам, чтобы не пересечь черту.       — Не вернусь, — упрямо бурчит брат, и на душе становится тепло-тепло. Как в детстве, когда А-Сан отказывался уходить с рынка без какой-нибудь безделушки.       В упрямстве А-Сан все-таки в их, клана Не, породу. Жаль, что направляет его не на заботу о себе, а на какие-то глупости, которые в бою жизнь ему не спасут. Но и не отнимут.       Не успел он подумать о том, как жутко соскучился по именно такому — беззащитно-ласковому и доверчивому — Хуайсану, как руки сами потянулись к спине брата, сжали его в своих широких и горячих объятиях, так что тот отчаянно вцепляется в плечи Не Минцзюэ и шумно вздыхает. И Минцзюэ тут же ослабляет хватку.       — Это твоя матушка посоветовала написать тебе.       — Правда? — Хуайсан, как наглый котенок, тычется лбом прямо в шею, и по коже от его влажно-щекочущего теплого дыхания бежит дрожь. — Она и меня уговаривала написать.       — Почему не написал?       — Первым? — наигранно-возмущенно задыхается брат. — Никогда! — повисает долгая пауза, в которой Не Минцзюэ безотчетно перебирает пальцами мягкие надушенные косички в прическе брата. Оказывается, руки, пусть и огрубевшие от рукояти сабли, все еще помнят это легкое шелковое прикосновение. А потом Не Хуайсан чуть елозит и после недолгой паузы тихо произносит: — Я рад, что ты написал.       В самом деле?! Мысль эта словно придает решимости и сил. И чувств — о, так глубоко запрятанных, так сильно отрицаемых, но потому еще более вспенивающихся в мгновение ока! Не думая ни о чем, не беспокоясь даже о реакции брата, Не Минцзюэ крепко и жарко целует А-Сана в висок. А затем еще и еще, будто одного поцелуя недостаточно, чтобы вместить всю полноту его преданной заботы.       Тонкий, как ива, Хуайсан замирает, и на мгновение ему кажется — цепенеет. От гнева ли, от удивления, неважно; вот-вот он вырвется из его объятий, как вырывался от неугодных братских нежностей в детстве, оставляя Минцзюэ учиться сдерживать себя. Вот и в этот раз мужчина готовится к отповеди про взрослого уже Не Хуайсана… но младший даже не делает и попытки отстраниться или выказать неудовольствие. Лишь прячет лицо у Минцзюэ на плече и глухо шепчет:       — Еще.       Хлесткая, как удар сабли, фраза звучит на редкость требовательно, и старший не смеет ослушаться. Только поцелуй выходит чуть осторожнее, чуть выше.       Лоб А-Сана словно из мрамора, и губы Минцзюэ на холодной коже кажутся такими разгоряченными и сухими. Он переводит дыхание, сглатывает, облизав их, и снова прижимается. Ладони Не Хуайсана немедленно скользят вниз, на широкую, как скала, спину, мускулы которой ощущаются даже сквозь многослойные одежды, а сам чуть выпрямляется, чтобы уткнуться щекой в губы старшего брата. Не Минцзюэ немедленно запечатлевает легкий, немного неуклюжий от все нарастающего волнения поцелуй.       Интересно, насколько хватит наглости А-Сана? Насколько хватит его собственной беспечности?..       Оказалось, что ни на сколько, потому что внезапно Хуайсан выгибается назад, взяв его лицо в ладони, и взгляд его — шальной и совсем не детский — режет что острейший клинок. Чувствуя, как краска ударяет прямо в голову, и он не в силах противиться тому, что может сейчас произойти, Минцзюэ молча отводит глаза.       — Дагэ? Дагэ! Посмотри на меня, мы ведь так долго не виделись, — бархатный голос Не Хуайсана звучит умоляюще. Слишком умоляюще.       — Это нехорошо, А-Сан, — последняя попытка защиты.       Но брат атакует беспощадно:       — Я не хочу знать, что хорошо. Для меня, по крайней мере.       Его глаза горят горячечным блеском, прожигающим насквозь, увы, бесполезную броню благопристойности, Минцзюэ ощущает эту опасно пьянящую радость в сердце, этот азартный восторг, будто от удачной ночной охоты, и рывком притягивает брата к себе. Подчиняется.       Поцелуй, что он несмело запечатлевает на уголках губ, невесом, как дуновение ветра — и жгуч. А-Сан чуть приоткрывает рот, влажно выдыхает, запускает отчего-то довольно крепкие пальцы в волосы Не Минцзюэ, тянет, заставляя его запрокинуть голову. А потом сам оставляет обжигающее и сладкое касание на губах старшего брата. Касание, от которого Минцзюэ хочется с размаху уложить Хуайсана на пол и заставить его прекратить дразниться: сжать в руках вредного мальчишку, защекотать, пока тот не станет задыхаться от смеха, а потом зацеловать до беспамятства, до красноватых отметин на шее.       Однако негодник вовсе не тушуется, не прекращает, но обхватывает его ласково за шею, притягивает вниз, на ковер. К своим губам. И, доверчиво улыбаясь, целует. У Не Минцзюэ голова идет кругом от этих жарких влажных прикосновений, от дурманящего аромата мяты, от легкого смолистого привкуса на языке А-Сана и особенно от того, как цепко тот запускает пальцы в волосы на затылке, и теплая волна дрожи бежит меж лопаток. А Хуайсан все ускоряет темп: жадина. И вот они уже почти задыхаются, прерываются ненадолго, и Минцзюэ все еще с недоверием смотрит в помутившиеся и потемневшие глаза брата. А тот, краснея будто девица, довольно улыбается, обнажая белые чуть испачканные тушью зубы.       — Ах ты!       Схватив его за руки одной левой, Не Минцзюэ пригвождает А-Сана к полу, а правой ладонью рывком обнажает братово плечо, чем вызывает наигранно-смущенный вздох у последнего.       — Аккуратнее. Порвешь же! — косится на свое оголенное и тоже мраморное плечо Хуайсан и недовольно хмурится.       А Минцзюэ с крайне серьезным выражением лица припадает к тонкой коже и невесомо целует. А-Сан тоже серьезнеет, расслабляется и сам тянется к вороту ханьфу, стягивает мягкий шелк с другого плеча и смотрит, смотрит в ожидании. Не Минцзюэ отстраняется на время, неожиданно ловко управляется со своим поясом и завязками и избавляется наконец от верхних одежд. А пока он раздевается, Хуайсан кладет тонкие кисти ему на плечи, помогает, попутно поглаживая загорелую грудь с парой старых, уже белесых шрамов.       Когда на Минцзюэ ничего, кроме штанов да сапог, не остается, брат настойчиво толкает его на пол и усаживается сверху, и он невольно тянет руки к угловатым, явно мужским бедрам, и думает о том, что А-Сан выглядит вполне подобающе вот так — верхом на нем. Ни одной девице старший бы этого не позволил. А Хуайсан выгибается, осторожно уперевшись ладонями в его живот, и немного трется пахом, заставляя Минцзюэ сжать зубы от нетерпения. Волна ци прокатывается вниз, сгущается тугим болезненным узлом, и он чувствует, как член от одного только озорного взгляда брата твердеет. А-Сан тоже чувствует и кокетливо закусывает губу, дразня. Однако, чем сильнее возбуждается Не Минцзюэ, тем серьезнее, сосредоточеннее делается лицо младшего, а холодные ладони опускаются все ниже к краю штанов.       С ними Не Хуайсан управляется столь же элегантно и быстро, как и с кистью, и Минцзюэ невольно любуется четкими и решительными движениями. Будто на тренировочном поле — улыбается он и зажмуривается, когда горячие влажные губы касаются вставшего члена. Сначала аккуратно, медленно, словно прислушиваясь к каждому вздоху, что он издает, и в попытке понять, как приятнее. Потом напористее, лаская кончиком языка уздечку, головку, помогая руками.       Руками выходит не так здорово, и Не Минцзюэ накрывает широкой пятерней тонкие нежные пальцы брата и ведет уже сам. От усердия или смущения лицо А-Сана совершенно по-детски розовеет, но взгляд остается прежним — чуть прищуренным и хитроватым. Он облизывает пересохшие губы и запускает свободную руку под свои одежды, и старший наконец перестает сомневаться, что ему тоже нравится. И откидывается на пол, полностью доверившись брату, член которого — теплый и тоже твердый от возбуждения — впервые касается его собственного в совершенно непристойной дразнящей ласке. На миг он подумывает завалить Хуайсана на спину, но тот, словно прочитав его мысли, сам нависает над Не Минцзюэ, характерно двигая бедрами, скользя членом поверх его пальцев, заставляя мужчину ускорять движения рукой.       Это походит на какое-то безумие, на издевательство, на неравный бой, что он, увы, проиграл. И кому! Но Не Минцзюэ все равно не может сдержать лучезарную улыбку, широкую, радостную, не может не наслаждаться своим наслаждением, что слышится в сбитом учащенном дыхание, перемешавшимся с горячим и отрывистым дыханием А-Сана. И чувствовать, как грохочет сердце в груди под напрягшимися ладонями брата.       Не Минцзюэ не выдерживает первым, кончает, на мгновение ощущая, как темнеет в глазах и как нараставшее все это время напряжение вместе с ускользавшим до поры желанием стремительной волной прошивают тело, окутывают вязким теплом, потом расслабленностью и, наконец, усталостью. Однако Хуайсан еще нет, так что, усилием воли преодолевая все сильнее охватывающую негу, Минцзюэ хватает его за зад и несмотря на легкое сопротивление притягивает выше.       К изумлению старшего, мышцы у того упругие, чуть жилистые, а кожа нежная под грубоватыми ладонями. Зато член, горячий, налитый кровью до красноты, и блестящий, оказывается именно таким, как Не Минцзюэ и ожидал. Член как член, — думает он и, не особо сомневаясь, берет его в рот, помогая языком. А-Сан стонет, теперь отчетливо и громко, пытается толкнуться, но не выходит: Минцзюэ крепко держит за бедра. Попался, гаденыш! Будешь знать, как не слушаться.       Торжествуя, старший позволяет брату кончить и, сплюнув, махом вытирает рот, другой рукой залепляя Хуайсану по порозовевшему заду. И хохочет раскатисто. Тот вздрагивает, насупившись, и устало падает ему на грудь, будто в поисках чего-то более нежного, чем шлепок. Не Минцзюэ понимает, замолкает и кладет большую крепкую ладонь ему на спину, поглаживая, успокаивает. Острая ключица брата больно впивается в его плечо, но он лишь морщится незаметно и терпит, сосредотачиваясь на том, как влажна и горяча кожа на лбу А-Сана. Довольная улыбка озаряет лицо Минцзюэ, и черты становятся мягче, тени под черными-черными бровями исчезают. Исчезает и скорбная складка, давно залегшая у переносицы, еще со времен смерти отца.       — А-Цзюэ, ты улыбаешься, — шепчет в ухо младший.       Он знает.       — Ты любишь меня?       Стоило ли спрашивать?       — Ты будешь со мной всегда?       Конечно.       И в доказательство Не Минцзюэ крепко обнимает брата и совершенно не по-взрослому застенчиво сообщает:       — Я скучал, А-Сан.