No limit

— G-Eazy, A$AP Rocky, Cardi B — No limit —

00:05 — Тецуя, блядь, не тормози! 00:04 В лёгких горит огнём, но голубоволосый через боль и дрожащие икры несётся по залитой софитным светом баскетбольной площадке. Пол скользкий донельзя, а в мышцах глухой вой от усталости — не удержаться и грохнуться проще простого. Лодыжку простреливает, кажется, кости трещат, разрывается сустав к херам собачьим, и в глазах темнеет от боли. Тецуя ловит мяч самыми кончиками пальцев, с трудом приоткрывает один слезящийся глаз и вкладывает силы — все, что остались — перенаправляя блондину в другой конец поля. Жалкая имитация его знаменитого Взрывного пасса, но похер. Только бы успеть. 00:01 Мяч залетает в кольцо вместе с оглушительным звуком сирены. Тецуя жмурится и дышит рвано, у него нет никаких сил посмотреть на табло, но он и так знает — они выиграли. Это главное. Он стирает подолом форменной чёрно-зелёной майки пот с лица и пытается приоткрыть глаза, держится ладонью за остро пульсирующий голеностоп и чувствует подушечками пальцев сумасшедший пульс. Он почти вскрикивает, когда его хватают за локоть и рывком поднимают; в ушах ухает, и колени едва не подламываются. — Ты чего расселся, Окорок? — Джейсон держит крепко, и только это не даёт Тецуе упасть обратно на пол. У Сильвера дурная и совсем неконтролируемая сила, а ещё он громила, каких надо поискать, но какая-то опора сейчас лучше, чем ничего совсем. — Нога, — Фантом едва заметно шипит, пытаясь пошевелить ступнёй, и сильнее заваливается на сокомандника. — Больно… — А ты ещё больше по сторонам глазей — не только ногу повредишь! — Нэш появляется внезапно, разлетающаяся вокруг него аура способна убивать одним фактом своего существования. Ярко-зелёные глаза нахмурены, брови сдвинуты к переносице, взгляд — цепкий, пронзительный, приковывающий к месту. Тецуя смотрит исподлобья, пытаясь выдержать это давление, но внутри у него всё леденеет — для Нэша, суки такой, ничего не осталось незамеченным! — В моих планах не было пункта «сломать ногу», — Фантом старается звучать твёрдо и убедительно, выпрямляется на одной ноге, подгибая вторую словно грёбанная цапля. Ему нужно поскорее сесть и наложить на едва не вырванный сустав холодный компресс, а не выяснять отношения со своим слишком внимательным капитаном. Будто одного ему было недостаточно… — Конечно, там было «считать ворон», — блондин в два шага подходит ближе и одним рывком поднимает голубоволосого на руки, как принцессу. Хочется-колется, блядь! Хочется рявкнуть, чтобы с ним перестали нянькаться, и совершенно ничего не хочется при этом говорить вовсе — лишь оказаться подальше-подальше-подальше. Он не то, чтобы недоволен сложившимся раскладом, нога ноет премерзко-сильно, а перед глазами всё ещё стелется красным, но Нэш — сука проницательная, Нэш заставит его вывернуть всё нутро наизнанку, если унесёт сейчас! — Пусти! — голубоволосый хмурится и поджимает губы, сидит каменно-напряжённый, будто готовый в любую секунду спрыгнуть. Нэш закатывает глаза и с силой хлопает его ладонью по бедру, приказывая заткнуться, нахлобучивает на плечи чужую куртку — Тецуя тонет в ней трижды; смотрит с обещанием скорого пиздеца, дайте только оказаться наедине; и Куроко незаметно сглатывает. Голд-Младший видит его насквозь. Они отходят в один из коридоров, где совсем нет народа, каждый шаг отражается гулким эхом, слишком громким; и Тецуя чувствует, как холодная капля пота скатывается по виску и щеке. — Рассказывай, — голос у Нэша по-прежнему грозный, жёсткий, заставляющий повиноваться. Он сажает Куроко на холодный парапет, сильнее запахивает полы куртки, чтобы не простыл, и накидывает на плечи собственную. — Что тебе рассказать? — Тецуя хмурится и выхватывает из чужих длинных пальцев сигарету — когда только успел взять? Голд-Младший смотрит с неодобрением, но подносит ближе огонёк зажигалки, прикуривая. — Всё, — он делает первую затяжку и приваливается боком к ограждению, смотрит на Фантома прямо, не давая отвести взор. Отвернуться — невозможно, но поперхнуться дымом и умереть — запросто. — На кого ты пялился всю игру? В голубоволосой голове проносится лишь одно, короткое и ёмкое. Ёбанный пиздец! Он не знает как, да и зачем рассказывать Нэшу правду. Правду, от которой сердце до сих пор ухает в груди, и холод мерзко облизывает позвоночник. Ладони сжимаются в кулаки, и костяшки уже болят от напряжения. Сигаретная горечь с трудом проникает в лёгкие, почти насильно. Но не сказать, что становится легче. Блядство! — Кого ты увидел? — с нажимом произносит блондин, и Тецуя по-прежнему молчит, показывая все грани своего упрямства. Он хмурит брови, смотрит с недовольством, долго взвешивает грёбанную правду на языке, понимая, как уморительно-жалко она сейчас будет звучать. Как низко он упадёт в глазах Голд-Младшего, и с губ срывается почти отчаянное рычание. Сделать нужно что-то, хоть что-нибудь… Голубоволосый щелчком отправляет недокуренную сигарету в полёт до урны и одним резким движением спрыгивает с парапета, набрасываясь на блондина, тут же обнимая руками и ногами за торс. — Ты совсем охуел, шкет?! — Нэш явно хочет сказать что-то ещё, но его внаглую перебивают, целуют так, что воздух стремительно покидает грудную клетку и перед глазами рассыпаются круги. Одна ладонь ложится на округлый зад под форменными шортами, вторая зарывается в голубовласую макушку и с силой дёргает, заставляя отстраниться. Тецуя стонет болезненно и смотрит из-под полу прикрытых век соблазнительно, влажно обводя кончиком языка нижнюю губу и прикусывая её. — Не думай, что это избавит тебя от ответа, — Нэш рычит, но в следующую секунду дёргает младшего к себе, накрывает приоткрытые губы своими и целует яростно, сминает до боли, не даёт и шанса на самостоятельное движение. Тецуе и не нужно, он поддаётся с радостью, глухо стонет и зарывается во взмокшие светлые пряди у самых корней, сжимает пальцами, прижимается сильнее, всем телом, и голову не покидает грязная мысль, что он пользуется их отношениями, пользуется Нэшем, как бы абсурдно это не звучало, как бы смешно это ни было — блондин охуеть какой «добропорядочный и правильный», да он мразь, каких ещё поискать, но сейчас Куроко готов поспорить, кто из них более ублюдочный ублюдок. Он чувствует, как холодный взгляд ложится между лопаток — не почувствовать невозможно, нереально, за гранью фантастики. Тецуя ждал этого дня грёбанных четыре года, ждал и лелеял в мечтах чужую боль, сахарно-сладкий яд разливающегося по венам отмщения. Тонкие губы изламываются усмешкой, кривой, словно отражение в битом зеркале, почти сумасшедшей. Чужая ладонь заставляет откинуть голову, горячие губы спускаются ниже, алые цветы гроздьями распускаются на шее и ключицах, больно! — но боль в теле лишь перемножает жар в паху; она как глоток воздуха, единственное, что держит в этом грёбанном мире. Широкая ладонь опускается на поясницу, гладит грубо, бесцеремонно забирается под куртку и майку, на влажную поясницу, и Тецуя вздрагивает, потому что кончики пальцев холодные до жути. Это отрезвляет на секунду и одновременно пьянит сильнее. Он не обращает внимания на усталость, лишь податливо выгибается в сильных руках и стонет громче дозволенного правилами приличия. Сейчас ему глубоко насрать на них. Как и на себя. На кровоточащую нижнюю губу, на ладони, по-хозяйски шарящие под одеждой. На то, что их могут засечь журналисты или кто-то из болельщиков. Ухмылка сама собой расцветает на лице. Так будет даже лучше. Он выгибается, насколько позволяет его далёкая от идеального растяжка, стискивает крепче ноги и зарывается ладонями под полы чужой куртки, рвано гладит плечи и словно выточенные из камня бицепсы. Нэш очень красивый. Намного красивее, чем… Мысль ускользает незаконченной, вылетает из головы от резкого удара спиной и макушкой о стену, и Тецуя шипит сдавленно, смаргивает летящие из глаз искры. Ему не дают ни секунды прийти в себя — губы снова накрывают бешеным поцелуем, почти звериным, больно и саднит, кажется, что там уже сплошное месиво. Руки заводят вверх, запястья сдавливают высоко над головой, Куроко выгибается до проступившего каркаса ребёр. На нём всё ещё майка с курткой, ткань влажно липнет к телу, но раздевать Нэш не спешит, если вообще собирается. Он жадно глотает кислород с чужого горла, прижимается к твёрдо-болезненному паху, давит до прерывистого скулежа, рвущегося в губы. Пальцы сжимают набухший и оттого чувствительный сосок, зубы прикусывают кончик языка, и Тецуя руками дёргает, сжимает-разжимает пальцы — ему так нужно ухватиться хоть за что-то, хоть куда-то выплеснуть давление, сжимающее внутренности в тугую пружину. Нэш знает, понимает и нарочно не даёт — в его руках не рыпнуться — наказывает. Он ещё заставит младшего вывернуть ему всё как есть, но сейчас в нём отчаяние плещется с чем-то совершенно непонятным, незнакомым, тем самым, что сам блондин ни разу ещё до сего дня в льдистых омутах не встречал. В его радужках арктический холод и глубинная бездна океана, в нём плещется тьма и боль, много-много-много боли. Сложить два и два оказывается сложно, ответ будто маячит прямо перед глазами, но в слепом пятне, так, что не разглядишь не посмотрев под нужным углом. Мелкий со второй четверти словно выпал из реальности, едва слышал приказы и часто отвлекался куда-то на трибуны… Куда-то… На кого-то… Тецуя громко стонет, и этот звук рвёт логическую цепочку в голове, отбрасывает на задний план, разобраться с ней нужно будет позже. Фантом в руках клонит голову к плечу, улыбается шало и как-то криво, ухмыляясь, и глаза у него горят как при лихорадке. Словно в крови — все сорок пять по Цельсию, и расплавлены тормоза и предохранители. Блондин честно пытается понять, что не так с этим мелким ублюдком. Кого он блядь встретил?! — Кого ты сегодня увидел?! — он повторяет свой вопрос теперь уже вслух, смотрит в глаза и видит застилающую расширенным зрачком глаз тьму. Самую настоящую бездну, с чудовищами, которых кто-то разбудил после длительной спячки. — Какая разница? — Тецуя шепчет, поддаётся вперёд, ближе, ему насрать на подвёрнутую ногу, когда стоит так, что больно, и внутри клокочет. — Большая. Отвечай, — Нэш рычит, рывком проникая в чужие шорты и преодолевая мягкую ткань белья, стискивая кольцом пульсирующий член у самого основания, и голубоволосый давится стоном вперемешку с оханьем, резко вскидывается и широко раскрывает глаза. Если бы Голд-Младший не знал наверняка, он бы сказал, что малыш под кайфом. Тецуя не хочет разговоров, в нём столько всего рвётся наружу, что хватит на целую поэму, на жалкую пародию Шекспира, и это всё сплошь больбольбольбольболь. И ненависть, так много ненависти, что вздохнуть лишний раз страшно. Он не горит желанием делиться с кем-то, даже с Нэшем, болью, которую себе самому поклялся четыре года назад оставить на другом конце земного шара, в родном Токио родной Японии, вместе с разбитым вдребезги сердцем и уёбищной формой старшей Сейрин. Он не понимает, правда не понимает, чем заслужил всё это. За что в его жизни столько предательства и мерзкая горечь на языке? Он помнит, до сих пор помнит отчётливо и резко тот момент, когда его словно в живот со всей силы пнули, и точно бетонная плита придавила сверху тяжестью нескольких атмосфер одновременно. Он помнит радостные возгласы обнимающихся Аомине и Кагами, не скрывающего довольную улыбку Мидориму, сдержанного как всегда Акаши… Помнит, как они все радовались, все кроме него. Потому что Куроко Тецуя — потрясающе незаметный. Куроко Тецую легко потерять из виду, и ещё легче просто забыть про его существование вовсе. Куроко Тецуе собственная невидимость уже костью поперёк горла и тошнотворным комом, от которого выблевать внутренности хочется. Тецуя помнит грёбанную бумажку с приглашением в национальный баскетбольный клуб Японии для знаменитого Поколения Чудес, в котором он вообще-то тоже состоит, но про него, какая жалость, вновь забыли; помнит, как всё светлое, что наполняло его столько лет, чернело и горело ядовитыми парами, оседало острым крошевом в груди и глотке, мешало делать каждый вдох, до рези, мутной поволоки. Он помнит, как от его корёжило от холода, как он закутывался в одеяла в попытке согреться хоть немного, чтобы просто пар перестал валить изо рта и перестали дрожать кончики пальцев. Помнит, как часто заносил над запястьем острое лезвие, как расчерчивал на бледной коже красные полосы, горящие, словно облитые серной кислотой. Помнит, как задыхался, едва не сдирая с себя кожу в истерическом припадке, как царапал пальцами грудь и плечи до кровоточащего мяса. Как едва не сошёл с ума от боли, вырвавшейся из-под контроля… Нэш прав! Сотни, тысячи раз прав! Он не просто так всю игру смотрел на трибуны! У него не просто так сердце в груди скачет ебаным галопом на грани тахикардии! Тецуе сладко и больно одновеменно, у него по венам приторный яд, бесконечно сладкий, но не менее от того смертоносный. Он убивает и дарит наслаждение одновременно, Фантом чувствует себя сумасшедшим, поехавшим крышей отчаянно и бесповоротно. Он каменно впивается в крепкие плечи, когда чувствует, как исчезают оковы со стиснутых запястий, стонет протяжно и громко. Нэш трёт пальцами его пульсирующий вход, врывается грубо и больно, но Тецуя не возражает, поддаётся, двигается навстречу — пусть будет больно, так даже лучше. Правда! У него брызгают из глаз слёзы, когда чужая плоть распирает его изнутри, растягивает до невозможности сильно, и это вовсе не от того, что за зажмуренными веками горит тысячей огней выжженный на сетчатке образ. Смотреть — больно, Тецуя шепчет-молит одними губами, боясь до жути хоть слово произнести вслух. Сгинь. Нахуй! Сгинь! Держаться — сложно. Мозг, сука блядская, достраивает кадры сам, и жжётся, жжётся, больно! И вся реальность рассыпается на части. И Сейджуро, сгинь нахуй! — целует нежнонежнонежно. Он давится вдохами, стонами, хриплым кашлем — Нэш двигается в нём резко, быстро, каждый толчок сопровождается громким шлепком плоти, и Фантом уже не понимает, что делает. Грань между реальностью и тем болотом, в которое он рухнул с головой, истончается, искажается, рвётся к чертям собачьим! Он стискивает крепче ноги, стонет, дрожит и приоткрывает слезящиеся глаза. Взгляд мечется из угла в угол, находит искомое почти по наитию. Взгляд Сейджуро — бурлящая лава, в нём нет и капли прежне ледяного равнодушия. Лишь боль, почти звериное отчаянье. Смотреть не насмотреться. Боже, как прекрасно! Куроко запрокидывает голову, смеётся громко и почти безумно, лает рваной глоткой. Он поднимает руку, сдавливает кулаком ладонь и оттопыривает средний палец где-то за спиной Нэша. Он видит разноцветные глаза звеняще-чётко, и их взгляд впечатывается куда-то в рёбра, где на сгнивших ошмётках разорванных внутренностей распускаются красные лядвенцы. «Прости, Тецуя» «Иди нахуй, Сейджуро» Он смотрит на Акаши, когда кончает с громким и протяжным стоном, когда приваливается к плечу блондина и жадно ртом хватает воздух. По щекам всё ещё льются слёзы, но в голове невероятно пусто, ровно. Безмятежно. Он сам не замечает, как реальность ускользает, как он засыпает. И сон его, впервые за столько времени,       наконец-то             спокоен.