Нить Самайна

      Октябрь для Ренджуна всегда терпко пах листьями, прелой сыростью и чем-то тонким, холодным и вязким. Это было словно дыхание самой смерти, угасание и вечный сон в объятиях бархатной тьмы. Радостное лицо Джемина забавно контрастировало с фоном серо-коричневых стволов деревьев: оно удивительно прекрасно подходило под настроение самого Ренджуна — предвкушение чего-то особенного, захватывающего, страшно-чарующего щекотало на кончиках пальцев, шевелило волосы и сладко ухало в груди.       Укрытая хрусткой листвой земля пружинила под ногами. Джемин, тихонько насвистывающий какую-то попсовую песенку, переплел пальцы с Ренджуном, щедро делясь теплом.       — Сегодня Хэллоуин, — он поддел носком ботинка яркий жёлтый лист, и тон его был лениво-игривым, — потому ты такой жутко красивый?       — Ух, ты меня раскрыл, — Ренджун патетично закатил глаза. — Только в Хэллоуин является моя настоящая сущность. Голодная, жуткая сущность. А теперь я тебя съем.       Он толкнул Джемина к ближайшему дереву, атакуя его губы, и тот замычал, позволяя целовать себя глубоко и требовательно, сунул прохладные ладони под куртку, чтобы разогнать мурашки на пояснице.       — Ты так любишь природу. Почему? — когда Джемин отстранился, губы его блестели от слюны и румянец жаром плескался на щеках.       Вытерев рот тыльной стороной ладони, Ренджун уложил голову на его плечо, прижался ближе.       — Я люблю октябрь, он совершенно особенный, — Джемин глубокомысленно угукнул, устраивая острый подбородок на чужой макушке, и его лёгкое дыхание уютно коснулось волос.       Джемин не понимал, не мог знать, что для Ренджуна значил октябрь, тот самый месяц, когда с каждым днём всё шире открывалась дверца потустороннего, и можно было заглянуть за неё, и всё внутри вибрировало завороженно от наполняющей воздух магии — она струилась вдоль стволов деревьев, тихо шуршала листвой, холодом стлалась по промерзшей земле и ласково грела лицо редким солнцем.       Пока для всех обычных людей рождество было временем исполнения желаний, для Ренджуна им оставался октябрь, волшебный и полнолунный, дышащий темнотой в равных пропорциях со светом, сладость мешающий с горечью, слёзы со смехом и любовь с ненавистью.       — Ты правда не сможешь остаться на ночь?       Джемин вырвал его из мыслей небрежно, ласково, и Ренджун покачал головой.       — Не сегодня, — сказал он, пряча лицо в изгибе чужой шеи.       «Никогда».       Сердце сжалось болезненно и сладко, и Ренджун закусил губу, сдерживая непрошенные слёзы. У него не было времени плакать, не после того, как Джено ушёл.       — У меня время с семьёй, — добавил он, и Джемин погладил по спине, пробормотал что-то напоминающее «хорошо, как скажешь».       Дом, к которому Ренджун принадлежал, каждый канун дня всех святых устраивал вечеринки с тыквенным рагу, миндальным печеньем и кисло-сладким облепиховым пуншем, в который кто-то постоянно подливал ром — пахучий, бесцветный и кружащий голову, — ускользая от пристального ока Тэёна. Все общались, веселились, делились последними новостями или сбегали на веранду, чтобы целоваться под полной луной. В двенадцать ночи, когда грань между мирами становилась совсем тонкой, можно было выпить ритуальный напиток, зажечь свечу и призвать кого-то с той стороны — Марк, смешливый темноволосый канадец, с которым встречался Юта, когда оказался посвященным в тайну их Дома, пошутил, что это «адский проектор», и теперь название прилипло к обряду призыва на раздражение старейшин.       Юте было плевать на порядок, и если его парень хотел называть обряд «адским проектором», то он мог так делать. Ренджун подозревал, что именно Юта был тем, кто подливал ром в пунш — никто расследованием повышения градуса праздничного напитка не занимался, потому что это было глупостью, а ещё потому, что Юту уважали и боялись. Дом был им недоволен. Но ни один из старейшин не смел и рта раскрыть, особенно, после того, как Марк от Юты ушёл, а потом к нему вернулся, и глаза его стали чёрными, словно кусочки отполированного базальта, и смотрел он на Юту, и ел с его рук, и смеялся для него, и был только для него.       Когда Джено ушёл, Ренджун не мог перестать думать о том, что Юта был прав, возвращая Марка. Тэён и другие — разве могли они понять, что это такое: потерять значимую часть своего мира, особенный элемент счастья, его важнейшую деталь?..       — Детка, — Джемин уселся на ближайшую скамейку, солнечно улыбаясь и ставя на колени рюкзак, — хочешь глинтвейн?       Он был радостным, светлым и ярким в своём клетчатом бежевом пальто и белом шарфе — Ренджун улыбнулся в ответ, присаживаясь рядом, и всё внутри всколыхнулось волнительным предвкушением, словно в тёмные воды стоячего пруда кто-то бросил камешек.       Джемин, так и не дождавшись ответа, вытащил из рюкзака термос, открыл его и припал к горлышку, и Ренджун не смог отвести глаз от его скользящего вверх-вниз адамова яблока. Оно словно вспарывало кожу, и когда Джемин неосторожно наклонил термос, горячая и густая струйка скользнула по его шее вниз, заставляя дыхание замереть и сердце сладко ёкнуть.       Обхватив двумя руками чужую фигуру, Ренджун припал губами к пленительно пахнущей напитком шее, и пульс забился прямо у его рта — частый, чёткий, невыносимо близкий.       — Ты когда-нибудь занимался сексом на улице? — Ренджун оторвался, чтобы со смешком запечатлеть в памяти удивление, живо нарисовавшееся на чужом лице.       Он встал, чтобы не оглядываясь неспеша побрести дальше, туда, где деревья расступались и виднелась серая полоска предгрозового неба. Было слышно, как шуршат листья под джеминовыми ногами, и в отдалении пищит тревожно и тонко какая-то птица.       — На улице? — Джемин неожиданно оказался совсем близко, его горячее дыхание опалило ухо, запуская механизм суетливых мурашек. — Детка, ты хочешь меня здесь?       Это привычное «детка» соскользнуло с чужого рта обкатанной карамелькой, чтобы остаться призрачной сладостью между ренджуновых губ. Оно так шло Джемину лишь потому, что делало его совсем не похожим на Джено — Ренджун вздохнул, закрывая на мгновение глаза и представляя чужой стройный, словно устремлённый вверх, силуэт.       «Ты улыбаешься, как дурак», — пробормотал Ренджун. Он мял в пальцах подарочную упаковку, давился смущением, как шипучей газировкой. — «Зачем мне столько Киндер-сюрпризов? Я что, ребёнок?»       Джено зажмурился — растрёпанный и уютный, как любимый свитер, — улыбнулся солнечно, ухватил за руки.       «Я люблю тебя», — его тон был просительным, невыносимо сладким. — «Разве мне нужен повод для того, чтобы купить тебе конфету?»       В этом был весь Джено, думающий о Ренджуне больше, чем о себе, в бесконечном желании отдавать, не требуя ничего в ответ, обнимающий крепко, пахнущий вечным летом в холоде октября. Он был таким послушным, ласковым и тёплым, принадлежал Ренджуну до кончиков волос, каждой своей мыслью и устремлением, и Ренджуну больше ничего в этой жизни было не надо, кроме Джено рядом.       Джено ушёл от него прошлой весной. Не мог, не имел права — но ушёл, и теперь Ренджун собирался вернуть его, чего бы это ему ни стоило.       Словно во сне они с Джемином добрались до следующей скамейки, и напряжение внутри натянуло нервы, словно стальные канаты:       — Странное место для прогулки, — поделился он, и Ренджун пожал плечами.       — Здесь тихо. Мне нравится тишина, разве в ней нет романтики?       Джемин подгреб его к себе, запустил горячие ладони под куртку, погладил бока и живот, и Ренджун всхлипнул, подаваясь навстречу прикосновению. Он почувствовал, как влажные, тёплые губы прихватили кожу на шее, втянули в рот, прошлись остро зубами, и обжигающее возбуждение плеснулось внутри. Потянув на себя, Джемин усадил Ренджуна на колени, позволяя ногами обхватить торс, прижаться ближе, до вспышек удовольствия перед глазами.       — Ты говорил что-то про секс на улице? — его шёпот был томным, густым сиропом он просочился в уши. — Тебя это заводит? Что кто-то может увидеть тебя?       — Никто не увидит, — Ренджун откинул голову, позволяя жадным губам оставлять метки на белом холсте своей шеи.       — Чёрт, детка!.. Ты сводишь меня с ума. И где ты только был раньше? — Джемин коротко простонал, пуская вибрацию по коже, и Ренджун с силой сжал пальцы на чужих плечах.       Раньше он был с Джено. Жил с ним вместе, обнимал ночью, смотрел глупые комедии по вечерам, объедался пиццей, занимался сексом. Когда тот ушёл, Ренджун начал встречаться с Джемином. Красивым, заботливым и ласковым, способным сделать счастливым любого человека в этом мире.       Но он был не Джено. И никогда в этой чёртовой жизни он не смог бы стать его заменой.       — Хочу глинтвейн, — Ренджун слез с колен под недовольный возглас Джемина и требовательно ткнул его в бок.       Вздохнув, тот пригладил его встрепавшиеся волосы, оставил смазанный поцелуй за ухом и вытащил термос. Напиток кружил голову, и Ренджун чувствовал движение в своих венах. Маленькие искорки — чёрные, электрические вспышки просыпались внутри, и всё тело словно засасывало в воронку удовольствия.       Ренджун поглядел, как Джемин вынул из его рук термос, чтобы тоже отхлебнуть, дрейфуя в задумчивой тишине природы. Зрачки его стали расширенными, абсолютно чёрными и дрожащими, словно попавшие в смолу пауки. В десятый раз он облизал губы, дыша легко и поверхностно — Ренджун протянул руку, чтобы коснуться чужой щеки, и Джемин припал к ладони, словно зачарованный. Рассеянно он выпил ещё и ещё, не замечая, как все глубже проваливается в странную полубессознутельную эйфорию. Черты лица его совсем разгладились, стали невинными и юными, и блаженная полуулыбка скользила в уголках губ.       «Достаточно», — подумал Ренджун, извлекая из безвольных пальцев термос, чтобы медленно допить, смакуя на языке сухое вино, корицу, бадьян и мёд, лимонную цедру, разрыв-траву и собственную кровь.       Картинка воспоминания легко всплыла в голове, и Ренджун позволил ей захлестнуть себя.       «Июльской ночью, в полную луну, припав собой к земле и с заговором. Но вначале тебе надо найти себе любимую куклу», — Юта склонил в сторону голову. — «Попробуй, малыш. Может, у тебя получится».       Спустя мучительно долгих четыре месяца, бледный от недосыпа и волнения, без права на ошибку, Ренджун раскрыл бархатный мешочек, продемонстрировав его содержимое, и эти гордость, принятие и острое сочувствие, написанные на чужом лице, были лучшей похвалой.       «Каждую ночь возвращенный должен получать тебя, такова плата за нить Самайна. И если он увидит кого-то рядом с тобой после двенадцати, то попытается убить его», — сказал Юта. — «Вы будете связаны навсегда. И начав ритуал, ты уже не сможешь остановиться на полпути. А после ничего не будет, как прежде. Подумай об этом, хорошо?»       Чужая ладонь на плече была тяжёлой и успокоительной: Юта беспокоился о нём, словно старший брат, которого у Ренджуна никогда не было. Предостережение было пустым и бесцельным, ведь сам он выглядел таким счастливым, когда сжимал руку Марка, когда ловил его улыбку и нежно касался губами его губ.       Ничто не могло заставить Ренджуна отступить.       Это была древняя, жуткая магия. Ренджун чувствовал, как внутри всё перекручивается сладостно и страшно, и когда взглянул в джеминовы подернутые колдовской поволокой глаза, приказал:       — Пойдём, — и тот встал, словно лунатик или кукла, чтобы последовать за ним.       Шаги были тяжёлыми, они ложились на сердце грузом ответственности и трепета, и Ренджун выдохнул с минутным облегчением, когда они пришли. Бросив свою куртку на лиственный ковёр, он подтолкнул Джемина, заставляя улечься на спину, припал к его губам, позволяя терпкой горячей жадности плоти зажечься внутри.       Связь рвалась, связь укреплялась.       Сидя на чужих подрагивающих бёдрах, Ренджун достал белые свечи и неторопливо зажёг их, расставил по одной на каждую сторону света. Ветер проникал под тонкую белую рубашку, но Ренджуну холодно не было. Напротив, жаркий огонь преисподней плескался внутри, заставлял конечности наливаться томным, тягучим нетерпением — оно перетекало в Джемина по той нерушимой нити, связавшей их, и Ренджун подался вперёд, проезжаясь по твёрдости в чужих штанах.       Джемина надо было раздеть, хотя бы до пояса, и потому Ренджун стащил с него пальто и толстовку, позволяя осеннему холоду пройтись по коже. Джемин был красивым: худощавым, стройным и гибким, с большими руками, пальцы которых так здорово было ощущать внутри, с едва заметными сухими мышцами живота, длинными ногами и тонкой шеей. Не удержавшись, Ренджун покрыл его торс поцелуями, и в памяти остро, болезненно всколыхнулось.       Оливковая тёплая кожа, ласковые руки, поддерживающие бёдра, низкие, сладкие стоны — Джено всегда был нежным. Слишком, слишком нежным, словно боялся, что Ренджун может в его руках рассыпаться, стоит надавить чуть сильнее: было весело седлать его, задавая безжалостный, жёсткий темп, чтобы наблюдать, как он мечется, комкает в пальцах простыни и рвет горло от стонов. Шея его напрягалась, и вены проступали на ней, словно диковинные корни древа жизни, грудь вздымалась хаотично, влажно блестела, и чёрные волосы липли ко лбу.       Сорванно выдохнув, Ренджун помотал головой. Сейчас было не время, ему надо было сосредоточиться, чтобы ничего не напутать. Колдовство не терпело неточностей и нерешительности, оно могло иссушить Ренджуна до тла, не оставить и костей. Он потянулся за сумкой, чтобы достать оттуда лубрикант, упаковку салфеток и нож для бумаги, и рассмеялся — неожиданно громко, разрезая тишину осени.       В прошлом году они вместе с Джено, въезжая в квартиру, купили смешной нож для бумаги в канцелярском магазине, чтобы разрезать скотч на коробках с вещами. Он был забавный, тыквенно-оранжевый и с летучими мышками.       «Признайся, ты колдун. Ты меня приворожил», — шепнул Джено на ухо, и Ренджун фыркнул. Магия, словно тонкая змейка, пощекотала тревожно и сладко внизу живота.       «Думаешь, я бы не выбрал кого-то получше для приворота?»       Джено притворился обиженным, он издал умилительный расстроенный звук, и Ренджун сцеловал грусть с его губ.       Не было никого лучше Джено, любящего безотказно, искренне и абсолютно.       Джено, ушедшего от него прошлой весной, когда синее небо разрывало зимнюю серость облаков, в воздухе пахло дождевой свежестью, и первые клейкие листочки пробивались на деревьях.       Джемин заёрзал, медленно ворочая головой и хлопая длинными ресницами, и Ренджун неожиданно подумал, как было бы смешно, будь тот в состоянии осознать происходящее.       «Детка, ты хочешь меня здесь?»       Ренджун хотел больше, чем тот мог себе представить: до нервной дрожи и бессонницы, страстно, отчаянно желал. Голова закружилась, и, неожиданно твёрдой рукой, он надрезал указательный палец, чтобы на мерно вздымающийся груди Джемина начертить древний знак. Чужие зрачки расширились, окончательно затапливая радужку инфернальной, жуткой чернотой. Сама преисподняя поглядела из них на Ренджуна: тяжестью, вечностью и злом.       Джено не имел права уходить, оставлять его в одиночестве. Это всё была его вина.       Он не имел права заставлять Ренджуна, глотая слёзы, в ступоре раз за разом перечитывать:       «Ли Джено. 23.04.2000 — 13.03.2020. Помним, любим, скорбим».       Ренджун помнил. Ренджун любил. Но вот скорбеть он отказывался.       Джемин выгнулся, рот его распахнулся чувственно и ярко, когда Ренджун стянул с них обоих бельё, чтобы неспеша насадиться. Чужие руки комкали листья, и влажный чернозём забивался под ногти. Джемин хватал губами воздух, его глаза закатились, являя пронизанные краснотой сосудов белки. Не в силах перестать коротко, задушенно постанывать, Ренджун двигался, хватался руками за ледяной мрамор могильного камня, яростно, словно мантру шепча единственное имя, и тьма вокруг вилась, проникала в каждую клеточку ледяным дыханием, вспыхивала и затухала. Каждый толчок внутри взрывался снопом искр вдоль позвоночника, и магия росла из холода, октября и страсти, синхронного движения тел, сплетающихся нерушимой нитью Самайна.       — Джено! — вскрикнул Ренджун, погружаясь в мистическую черноту перед глазами, ощущая, как горячее выплёскивается внутри него, а сам он мешает семя с кровью на джеминовой груди. Пальцы дрожали в безумии наслаждения. Перехватив поудобнее нож, Ренджун полоснул по чужому беззащитному горлу, вспарывая кожу, и крохотный алый фонтан пульса вырвался наружу, растекаясь по груди и ренджуновым бёдрам, заставляя намокнуть куртку и багряной росой окропляя пожухлую листву. Джемин ухватил окровавленными губами воздух, втянул его в себя, захлёбываясь, кашляя, и рана на его коже раскрылась шире, являя блестящую красноту своей внутренности.       Чёрный вихрь взвился вокруг, зашептал на тысячу голосов, засмеялся и застонал, и во всей этой какофонии Ренджун с отчаянной жадностью разобрал вдруг собственное имя. Жизнь стремительно вытекала из Джемина, чтобы напитать колдовство любви и гнева, и Ренджун, закрыв глаза, в кататоническом ступоре покачивался из стороны в сторону, пока всё не было кончено.       Джено под ним пошевелился. Кожа его была ледяной, словно мрамор, но привычно нежной на ощупь. Ренджун припал к его губам своими, запустил язык в безвольно приоткрывшийся рот, ладонь укладывая на чужую шею и ощущая, как края раны под ней стягиваются, рубцуясь в розовую тонкую нить.       — Всё хорошо, — сказал Ренджун, от слёз не видя ничего перед собой. — Я прощаю тебя, я не сержусь, что ты ушёл.       Джено раскрыл глаза, абсолютно чёрные и пугающие. Он моргнул раз, другой, и Ренджун заглянул в них, словно в хтоническую бездну, и тогда знакомый и тёплый огонёк зажёгся внутри этой пугающей пустоты.       — Ренджун, — глухо проговорили бледные губы. — Ренджун. Я люблю тебя.       Если Ренджун не мог иметь рядом с собой вечное лето, его устроил бы вечный октябрь. Волшебный и полнолунный, дышащий темнотой и прохладой, страсть мешающий с горечью, слёзы со смехом и любовь с одержимостью.