after you

      Гарри плотнее запахивает тяжёлую подбитую мехом мантию, окидывая пустым взглядом смутные очертания высоких башен Хогвартса, огоньки из окон и большую круглую луну. Он слегка щурится, поводя плечом — воспоминания, радостные и грустные, сменяют друг друга пёстрым калейдоскопом, и ему кажется, что он был тут только вчера — костерил Снейпа, снимающего баллы просто за то, что они пересеклись взглядами, бегал по коридорам в мантии отца, выслеживая Малфоя или пытаясь в очередной раз спасти школу, сидел в душном кабинете Трелони, с тоской смотря в хрустальный шар, выдумывал в гостиной вместе с Роном жуткие трагедии на неделю, чтобы получить хорошую оценку, списывал у Гермионы домашнее задание и обсуждал свои теории, смеялся со всеми в Большом Зале, уплетая самую вкусную на свете еду, играл в волшебные шахматы, тренировался с командой по утрам, ворча на Оливера, веселился с ребятами в спальне, травя байки и развлекаясь, влюблялся и ходил на свидания, сражался с Волдемортом.       Но это в прошлом, будто тысячу лет назад — и это никогда не повторится. Школьные друзья пошли своей дорогой и они не виделись с последней битвы, уроков больше нет, как нет и прежних веселья и лёгкости — теперь всё другое. Теперь мир блёклый и серый, словно кто-то убавил яркость и насыщенность, сделав реальность пресной пустой картинкой — и вот волосы Джинни не такие яркие и огненные, а губы не такие сладкие и нежные, вот посиделки с Роном уже не веселят, нравоучения Гермионы не раздражают, а квиддич не будоражит, наполняя кровь адреналином. Гарри хотел бы сказать, что не знает, почему это происходит, но проблема в том, что он может назвать точный момент, когда вся его жизнь перевернулась — изменилась, а нечто очень важное исчезло навсегда.       В момент, когда красные глаза остекленели навеки, запечатлев в глубине страх.       В момент, когда тело Волдеморта с глухим стуком упало на землю, чтобы больше не подняться.       В момент, когда Гарри осознал — всё кончено.       Всё кончено.       Тогда мир сузился до трупа перед ним, и победоносные возгласы почему-то резали как ножом, и ему хотелось, чтобы все заткнулись, чтобы всё вокруг растворилось, но люди продолжали радоваться, а Гарри не понимал, почему вдруг внутри стало так пусто — не хотел понимать. Он просто стоял и смотрел в безжизненное побелевшее лицо и думал, что смерть совсем ему не идёт — Волдеморту куда больше шло быть живым.       «Мы победили!» — кричал Рон, а Джинни целовала его в щёку.       Гарри как никогда ощущал себя проигравшим.       С тех пор ничего не изменилось — ему всё ещё кажется, что, одержав самую важную победу, он потерпел самое сокрушительное поражение. Впрочем, так и есть — победа для всего магического мира, но проигрыш для него. Только для него.       Горько усмехнувшись, он торопливым шагом идёт, ориентируясь по памяти, к месту, путь к которому он не забудет и после Обливиэйта или нескольких часов под Круциатусом — к небольшому холмику в стороне от замка, где похоронен самый могущественный тёмный волшебник столетия, так неприметно и скромно. Его тело хотели выбросить или сжечь, но Гарри тогда не позволил — он лично захоронил Волдеморта и плакал над его могилой целый час, чувствуя, как пустота в груди разрастается, втягивая в себя всё, до чего могла дотянуться.       Прошло несколько месяцев, а пустота всё ширится, съедая все чувства, все мечты и желания, сколько бы он её ни кормил — монстр под рёбрами, ненасытный и вечный. Гарри знает, что ему нужно — но дать этого он не сможет, уже нет. Потому ему остаётся только закрываться ото всех и снова и снова и снова погружаясь в омут памяти, проживая каждый вечер моменты встреч с Волдемортом — с жутким впечатляющем монстром, говорящем о силе и воскрешении, соблазняющем тьмой, у зеркала на первом курсе. В Тайной Комнате с молодым саркастичным парнем на втором. С живым и настоящим кошмаром, философствующим и опасным, на кладбище на четвёртом. В Министерстве с могущественным и равнодушным, близким и далёким колдуном. И наконец тогда, когда он должен был заканчивать седьмой — с просто Томом, сломленным и одиноким, не знавшим любви и тепла.       Гарри думает, что поэтому Волдеморт и был таким холодным — его никто не согрел.       Он хрипло смеётся, смотря на пустой гранитный камень, и выпускает из кончика палочки яркий огонёк, разгоняющий ночную темноту, и создаёт венок из цветов — удивительно, что профессора так и не догадались, кто здесь похоронен и не снесли всё. А может, просто решили уважать его желание?       Это не важно, в общем-то. Даже если бы они его выкинули — он бы нашёл. Если бы сожгли — он бы собрал пепел. Они ведь связаны, и даже смерть не способна изменить это.       И ни один не сможет жить, пока жив другой — наверное, какая-то ошибка.       И ни один из них не сможет жить без другого — ядовитая реальность.       Разве возможно спокойно и беззаботно жить, когда от тебя оторвали кусок? Когда единственная константа исчезла, оставив после себя только воспоминания? Когда цель оказалась достигнута, а новая так и не появилась? Когда мелкие частички, составляющие якорь, удаляются всё дальше, бросая его в пучину собственных сожалений, отдавая на растерзание памяти?       Гарри жалеет, что не взял с собой бутылку огневиски, и опускается на колени на холодную землю, кладя ладонь на горбик из песка — ровно там, где у разложившегося Волдеморта сердце. Ему чудится в самодельной могиле биение, пульсация крови, и острый порыв выкопать тело поражает проклятьем, разрастаясь, и он кусает губу, сжимая в пальцах мёрзлый песок. Это бьётся его сердце, а не Волдеморта. И как бы ему ни хотелось, это не изменится.       Хотя, если бы Волдеморт выбрался из земляного гроба — это был бы лучший подарок.       На ладонь падает одинокая снежинка, тут же тая и превращаясь в капельку воды, а следом за ней ещё и ещё, но он не двигается, пока вся рука не становится мокрой. — Ты видишь, Том? — тихо спрашивает Гарри, поднимая глаза на небо.       Из чернильной тьмы с вкраплениями ярких клякс медленно, словно танцуя, спускаются снежинки, устилая землю. Гарри улыбается, а по щекам текут слёзы — отчего-то невидимые объятия сдавливают грудь до боли, и он думает, что так бы обнимал Волдеморт — крепко и больно, почти душа и ломая рёбра.       Это первая зима без Волдеморта, и становится мучительно больно от понимания, что теперь всегда всё будет без Волдеморта — зима, весна, лето, осень. Всё.       Могила покрывается тонким белым налётом, холод втыкает иглы в кисти, но он не двигается, наблюдая, как первый снег, выпавший с опозданием, окрашивает всё в белое — чистое и новое. Словно сигнал к очередному началу, к шансу, заклятье забвения, призванное стереть прошлое, провести границу между тогда и сейчас, святая вода, выскабливающая грехи и смывающая запретные желания. И каждая снежинка — возможность, ответвление судьбы, только вытяни ладонь и поймай.       Гарри грустно улыбается, понимая, что не сможет — прошлое причиняет слишком много боли, заполняет его скорбью, и он не уверен, что в нём осталось что-то ещё. Что-то кроме мечты вернуться назад и всё исправить. Дать приютскому мальчишке любовь, скрыть от него ненависть, урвав всё-таки своё место под солнцем. Найдя свой счастливый конец.       Но как снег невозможно заставить перестать падать, так и время невозможно изменить. И всё, что остаётся — терпеть пробирающий до костей мороз, слепнуть от воспоминаний и наблюдать, как другие ловят свои снежинки-возможности. Когда его единственная и нужная давно упала и оказалась похоронена под множеством прочих, и больше её не взять в ладони и не согреть.       «ты глупец, гарри поттер. и ты потеряешь всё»       И он потерял — родителей, крёстного, Дамблдора и друзей, у которых теперь своя жизнь. Он потерял способность стать счастливым — он потерял Волдеморта.       Он потерял Тома.       Снег забивается под мантию, оседает на голове и плечах, погребает колени в пушистом слое, и Гарри словно сам похоронен. Как Том-Волдеморт в ошибках прошлого, так он — в кристальных вероятностях.       Разве не забавно?       Гарри смотрит на камень и видит мёртвое лицо с пустыми ледышками вместо глаз, по которым обычно — раньше — он читал чувства, заглядывая за жестокое безразличие.       Но теперь без омута он не может вспомнить, как же выглядели эти чувства — он помнит только смерть, прикрытую страхом.       Вдалеке, из чужой параллельной реальности, звучат фейверки, и пространство освещают разноцветные вспышки, бликами сверкая в снежинках. — С Рождеством, Том.       И ответом ему служит тишина.