Чувства в трех томах

Фиолетовым, желтым, красным… Искрометным фонтаном вскипают над взревевшей толпой рассеивающие мглу столпы искр. Сотни, и даже тысячи восхищенных взглядов сияли вместе с украшенным салютом черным небесным полотном. И даже магглорожденные, выросшие вне магической Британии, не могли сдержать своего восторга, наблюдая за столь красивым фейерверком, что уж говорить о чистокровных магах. Люди кричали, восторгались, ликовали, словно это был последний день их торжества. Народ упивался этим праздником. Праздником, который был, по сути-то своей, огромной печалью. Были забыты страдания, были забыты погибшие, и лишь малая часть людей помнила то море крови, что полилось на территории основных действий. Минерва Макгонагалл сдержанно стояла в стороне, вытирая потекшие невольно слезы. Кингсли, который недавно закончил толкать вдохновляющую народ речь, грустно смотрел в небо, словно вспоминая ту мрачную решающую ночь. Герои войны, стоящие прямо позади нового министра, так же вспоминали погибших. Однако самое главное лицо отсутствовало на мероприятий, лишь издали наблюдая за происходящим, и время от времени записывая что-то в свой толстый потрепанный блокнот. То и дело его глаза задерживались на чьем либо лице, словно в поисках того, что известно только ему, и позже переносили свое внимание на новый объект. Однако эти глаза упорно не замечали человека, стоящего прямо рядом с ним. Молодой парень, вероятно, ровесник наблюдателя, хоть и смотрел печально, но со стороны таковым не казался. Ветер нежно трепал тяжелую ткань его мантии, длиной напоминающую маггловское пальто. И лишь эти самые трепыхания мантии выдавали в нем живого человека, а не скульптуру, столь глупо возведенную на краю крыши. На фоне него брюнет был слишком худощав, и даже темная мантия была неспособна скрыть его худобу. — Стоящий на здании человек слишком сильно бросается в глаза. Или вали, или садись. Хриплый голос брюнета разнообразил гул людей и свист ветра в ушах стоящего мага. И хоть блондин четко услышал каждое слово сидящего, он проигнорировал его просьбу. — А это, случаем, не твой праздник, а, Потти? И разве пристало приличному человеку выражаться столь грубо, а где же красивые слова, где же образ Героя всей Британии? — столь привычно растягивая гласные произнес блондин. — Отъебись, Малфой. Или как я сказал ранее — сядь. Того глядишь, может и свой скверный рот скоро соизволишь заткнуть, — немного ухмыльнулся тот к концу фразы, но сразу же зашелся в приступе сухого кашля. Достав бутыль теплой воды, Малфой передал его брюнету, попутно устраиваясь рядом с ним и свесив ноги с края. — Ты хоть чем-то питаешься? По тебе не скажешь, что ты даже глоток воды выпил с окончания войны. И как же Грейнджер и Уизелом не углядели за этим? — А тебе-то какое дело до меня? Разве ты не должен сейчас оскорблять меня? Или просто бросить мне в спину Аваду, может, я даже сопротивляться не стану. Того и гляди, тебя твой отец восхвалит, за верность вашему Лорду, конечно. — Что ты вообще тут делаешь? — перевел тему Драко. Они оба знали: Малфой ни в коем случае не был верен Волдеморту, хоть на первых курсах и поддерживал его взгляды. Поклоняться кому-либо не достойно такого человека, как Малфой. Но его отец считал безопаснее принять метку, нежели бороться на стороне Поттера, а Драко лишь сын своих родителей. — А разве не видно? Пишу, — коротко усмехнулся Поттер.- Чтобы перенести чувства на бумагу, мне нужно знать, как выглядят эмоции. Сам я уже не умею чувствовать, остается лишь наблюдать. — Почему бы тебе не посмотреть эти ваши длинные колдо? Как их там… Ф-и-ль-м-ы? — В фильмах не увидишь настоящих эмоции, Драко. — Ты только что назвал меня Драко? — Это разве не твое имя?

***

В воздушном танце сливались яркие цвета, то побеждая, то проигрывая друг-другу в этой незримой схватке четырех сторон. Гул и крики детишек разносились со всех сторон, а взрослые с болью в глазах наблюдали за всем этим. Наверное почти каждый в этом зале помнил то, что произошло здесь всего четыре месяца назад. Конечно, весь магический мир подвергся этой опасности, но больше всего скорбили те, кто потерял многих, кто сам видел эти смерти. Человеческий мозг удивителен — он может выкинуть воспоминания, что терзают человека, ну или хотя бы ослабить из влияние на человека. Не зря говорят — время лечит. Но что делать, если ты сам убивал? Что делать, если в руках врага ты видел кровь своего брата или друга? Обычные маги могут более спокойно относиться к этой потере, но отнюдь не те, кто все это пережил. Во всем Хогвартсе было больше тех искренней скорби, чем на летнем празднестве. И Гарри, словно сумасшедший, впитывал эти эмоции. — Эй, Гарри! Резкий рывок заставил Героя отвлечься, и чуть ли не с раздражением тот посмотрел на нарушителя своего спокойствия. — Где ты пропадал? Мы с Гермионой разыскались тебя. У тебя все в порядке? — голос рыжего друга, заставил Поттера вернуть улыбку на свое лицо. — Прости, Рон. Я был на Гриммо все это время. Мне нужно было побыть одному. — Гарри, ты точно в порядке? Тебя никто не видел после торжества в июне, — подала голос Гермиона. Поттер видел искренне беспокойство на ее лице. — Да, я пришел в норму, спасибо Рон, Гермиона. И хоть девушка ему ничуть не поверила, все же выдохнула и сказала: — Хорошо. Давай встретимся после отбоя? Быстро согласившись с ней, Гарри снова вернулся в свои раздумья. Быть может, где-то глубоко ему было жаль, что он с ними так поступил, но сейчас он не чувствовал ничего. Поттер сам не понимал, зачем остался на восьмой дополнительный курс. Возможно, это была его жажда получить новые эмоции, чтобы позже в подробностях описать их в своем черновике.