mini stories on bts

юнги спешил на крышу школы, где можно спрятаться от назойливых учителей, которые достали своими выговорами по поводу цвета волос и несоблюдения формы, которые то и дело повторяют, что дракой ничего не решить. но ведь мин никогда не поднимет руку на обычного человека, никогда не будет издеваться над слабыми ради своей какой-то прихоти или простого веселья. наоборот, он бьет морды таким вот уродам, которые ни во что не ставят других, более слабых, людей, которым в кайф издеваться над отличающимися от них. закуривает сигарету еще на лестничном пролете, толкает тяжелую дверь и видит ужасную картину, от которой воздух в легких замирает. от удивления он давится дымом, кашляет, а затем приходит в себя. — хённим, это не то, о чем ты подумал. — но уже поздно. милая мордашка размазывается по кулаку мина, парень падает на горячий асфальт, ударяясь о него лбом. на костяшках кровь, непонятно чья, но совсем не больно. — я разговаривать с вами не желаю. — кричит, выбивая дурь уже из других. получает сам, но не жалуется. орет от обиды, что его друзья все это время за его спиной издевались над одноклассниками. глотку разрывает от злости на самого себя за то, что не заметил раньше. злится на то, что видел все предпосылки, но не разобрался, ведь закрыл глаза на их действия. бьет их, а выбивает дурь из себя. — вы мне больше не друзья, — плюется мин кровью, усаживаясь без сил на горячий бетон. и только сейчас обращает внимание на паренька, что от страха забился в дальний угол, чтобы его тоже не зацепило. — не бойся, — улыбается он добродушно, а ему улыбаются в ответ. — ты в порядке? — спрашивает он, подползая ближе. парни, из которых дурь выбили, быстро свалили с крыши, куда подальше, и хорошо. видеть их нет желания. юнги сплевывает слюну с кровью, злится еще раз на самого себя, а затем отбрасывает эти переживания, ведь все исправлено. вроде. — все нормально, спасибо, — кивает юноша. — а сам как? — он изучает раны на побитом теле, смотрит на избитые костяшки, на пятна крови на рубашке. — не привыкать, — хмыкает мин. они сидят молча, наслаждаясь горячей погодой, отдыхают. солнце не желает двигаться вниз, и, кажется, оно совсем замерло со всем временем на этой планете. а затем звенит отрезвляющий звонок. — ну, я пошел на уроки… пока, — неловко шепчет юноша, застегивая рубашку. — думаю, тебе бы в мед. пункт и домой.. они же… — слова из горла не лезут. — да все хорошо, я привык, — улыбается, а в глазах видно всю боль. — я юнги, — представляется мин, смотря в след уходящей фигуре. он впервые смотрит на незнакомца в полный рост, изучает его миниатюрную фигуру, тонкие запястья и шею. как-то горько на языке. — хосок. — хлопок тяжелой двери. он ушел и на крыше стало как-то холодно, и это не из-за того, что солнце скрылось за большим облаком, в душе как-то похолодело. шли дни, которые сменялись неделями, а юнги так и не смог встретить того незнакомца в школе. может, он сейчас лежит в больнице? было бы неплохо… он вспоминает его улыбку полную боли, и грудь сдавливает, сердце не на месте. стоит вспомнить, каким он его застал, так вообще жить не хочется от ужасной боли, которая разрывает грудь. так обидно. в тот момент, как он увидел слезы хосока, ему как крышу сорвало. он сам того не ожидая, бросился в драку, бил, не жалея сил, бил, чтобы те подонки забыли о хосоке. — юнги, читай, — просит учитель, заметивший, что мин витает где-то в облаках. парень дергается, в голове темнеет, но он начинает читать, удивительно, что в правильном месте, странно, что не сбился с текста. дочитывает, а в горле першит. странно, во рту вроде не пересохло, а затем он начинает кашлять. в горле неприятное чувство, будто что-то застряло, будто он подавился и все никак не может откашляться. воздуха не хватает, он старается хватать его ртом, но со стороны напоминает рыбу, что выбросило на берег. падает со стула, хватается за шею, а горло разрывает уже от боли из-за сильного кашля. наконец он может вдохнуть, хватает кислород, будто больше никогда его не вдохнет, выдыхает. — чуть не умер… — поднимает взгляд, а все подскочили в ужасе. продолжают стоять без движения, наблюдают за действиями юнги. переводит взгляд на учителя, который замер в панике, боясь подойти ближе. — хоть бы по спине постучали, — дуется мин, усаживаясь в позу по-турецки. — еще б чуть-чуть… — недоговаривает, замолкает, опустив взгляд перед собой. лепесток какого-то цветка валялся на полу перед мином. весь съёжанный, мокрый, неизвестного происхождения. он, что-то ища, оглядывает помещение, но растений в горшках и в помине не было. смотрит куда-то перед собой, затем на свои руки, которые ужасно тряслись, а потом обратно на лепесток. — это мое? — не своим голосом спрашивает юнги, ища ответа в чужих глазах, и они подтверждают все самое ужасно, слегка кивая. он встает и на ватных ногах выходит из класса, и все понимают его, не останавливают. урок сорван и уже никто не сможет продолжить учебу, особенно мин. идет на крышу, аккуратно садится на какую-то трубу и тяжело выдыхает. руки все еще трясутся. вдруг нос гореть начинает, зрение плывет, потому что пелена из слез заполнила глаза, а губы трясутся. он срывается и начинает реветь навзрыд, непонятно почему. страшно. ханахаки — редчайшее заболевание, о котором все думали как о какой-то сказке, пока мин на уроке не закашлял лепестками растения. он влюблен, и если ему не ответят взаимностью, то цветы в конце концов очень быстро убьют его. страшно. непонятно. неизвестно. почему именно он? — юнги? — тихо шепчет мужской голос совсем рядом, над ухом. мин дергается. — ч-чего? — вытирает слезы в панике, хлюпает носом, набирается духу и поворачивается на зов. — хосок? — ты плакал? что случилось? — просто паршиво на душе… — а я думал чего страшного произошло, — облегченно выдыхает чон, усаживаясь рядом. он сидел тут все это время, потому что на крышу один вход. юнги ежится от стыда, вытирает остатки слез и обращает все свое внимание на хосока. он сидел чуть согнувшись, облокачиваясь на руки, и смотрел куда-то вперед. мин только сейчас обратил внимание на то, какое же у парня красивое лицо: узкий, острый и вздернутый носик, тонкие губы и блестящие глаза. теплый ветер ерошил каштановые волосы чона, которые он, скорее всего, старательно укладывал все утро. — теперь все хорошо… — как бы отвечает на вопросы, что могли всплыть в чужой голове. — все нормально, — уже для себя повторяет мин, спокойно выдыхая. дрожь унялась, сердце вернулось к привычному ритму, а мысли, что до этого кружили в непонятном хаосе, наконец утихли. рядом с хосоком спокойно… — давай дружить? — неожиданно даже для самого себя спрашивает юнги. готовится к худшему, щурит глаза, представляя, как его игнорируют. — давай, — улыбается хосок, — почему бы и нет? — а в сердце мина распускается цветок. грудь больно сдавливает, хочется ответить, но любой звук щекочет горло. он с трудом сдерживает кашель, мило улыбается, шепча. — я рад… молчание и тишина стали их привычкой. сидя на крыше, они наслаждаются компанией друг друга в тишине, занимаются своими делами, и только хосок иногда что-то бормочет себе под нос. юнги решил для себя, что, пока у него есть время, пока он еще может ходить в школу и сдерживать кашель, он будет наслаждаться своей любовью к этому парнише, от улыбки которого в груди буквально цветы распускаются. он такой теплый и светлый, такой добрый, такой солнечный, что мин решил пожертвовать собой ради его счастья. он будет любить хосока до последнего своего вздоха, и пока это возможно, он всегда будет рядом, чтобы насладиться этими чувствами. растения больно обвивают легкие, с каждым новым вздохом сжимая их сильнее, оплетают сердце, текут по венам, пытаются проткнуть кожу, а каждый раз, вспоминая их самую первую встречу, цветы болезненно рвутся наружу, грудь сжимает сильнее, больно до невозможности. над хосоком тогда издевались, стянули штаны и нижнее белье, раздели полностью и фотографировали. от той картины кровь в жилах застывает, воздух из легких уходит, и хочется кричать от ярости. от цветов только сигареты и помогают, точнее дым, что мин вдыхает в легкие, чем и убивает растения. старается отстрочить смерть, но она уже дышит в затылок. — почему ты куришь? — однажды спросил чон. а мин долго над ответом не думал, вдохнул побольше воздуха, морально готовясь к кашлю. он внимательно изучает чужое лицо, желающее знать ответа. он будто в последний раз любуется этим парнишей. — только так я могу наблюдать за тобой каждый день… — храбрится, предвкушая вкус крови на языке, продолжает говорить, сдерживает кашель. — так я могу пожить чуть дольше, чтобы понаблюдать за тобой, — улыбается, кривясь от боли, хватает воздух, для последней фразы. — я люблю тебя, хосок… — в глазах темнеет от боли, горло разрывает от кашля, привкус металла ощущается на губах. последний раз глядит на чона, который с криками и со слезами на глазах бежит к юнги на встречу. «не плачь», — хочется сказать, но уже поздно. вокруг темно и уже не больно. тихо. «умер, наконец», — шепчет про себя, но горячая капля, упавшая на лицо, заставляет задуматься. открывает глаза, щурится от яркого солнца, чувствует жаркие ладони, что обнимают его, и слезы. — ...блю тебя. — всхлип. — я тоже тебя люблю… мин лежит в объятиях хосока, который плакал навзрыд над его, казалось бы, уже бездыханным телом. чон сильно его сжимает. — я... в порядке, — хрипит мин, горло сильно пострадало. — ты живой, — утирает он слезы, прижимая старшего к груди. юнги обнимает в ответ, прижимается ближе, вслушивается в чужое сердцебиение. — твое сердце сейчас выскочит из груди, — улыбается мин. — почему не сказал раньше? почему держал все в себе, так страдал? — боялся, что больше не увижу… — поэтому был готов умереть.? — да, потому что люблю. — и я тебя, дурак.