Ревность

      Сегодня адский день — в ПОРОКе* в полдень назначено совещание. Как же я не терплю подобные мероприятия! Это только пустая трата времени и никакого положительного результата в финале. После него выходишь из зала только с квадратной головой и упадком последних сил. По крайней мере, ничем хорошим для нашей организации не завершились последние два таких собрания на прошлой неделе. С чего начали, тем и закончили. Как была дерьмом наша жизнь что в мире, что в Последнем городе*, что в ПОРОКе, так и осталась. А то я не знал об этом! Обязательно же надо было канцлеру напомнить в миллионный раз о росте числа зараженных вирусом Вспышки* и о том, что нам необходимо направить все свои силы на создание новых образцов временной сыворотки. А то же мы здесь ни черта не делаем: чаи гоняем и дурью занимаемся. Хорошего же она мнения о своих сотрудниках!       А вчера вечером сообщила мне, своему заместителю, что решила отступить. Видите ли, надо уметь признавать свое поражение в этой войне. Сказала, что вирус добрался и до города, что всем неиммунным и мне в том числе осталось нормально жить не более месяца. Представляете? Так и сказала, что спустя эти чертовы четыре недели те, кто не обладает иммунитетом к Вспышке, все равно заразятся. А временная сыворотка нас всех не спасет. Она даст лишь какое-то время.       Вот же стерва! Не сыворотка! Канцлер! Эта голубая консистенция вообще боженька! Если ее колоть раз в несколько недель, то почти спокойно можно жить еще долгие месяцы. Главное, чтобы лекарство было всегда под рукой. Да, глава нашей организации решила как обычно все за всех. Думает, гадина, что поступает правильно. Нет, конечно, в тот вечер на ее лице отражалась смесь боли, горечи, отчаяния и бессилия, но что в тот момент почувствовал я, история отдельная! Если канцлер сочла верным выходом опустить руки после всех экспериментов над объектами и сегодня сообщить нам об этом, то флаг ей в руки! Моей поддержки она не получит! Я не намерен сдаться! Я твердо буду идти до конца! Мне плевать, что она там решила! Мне насрать на ее идиотские суждения и планы! Я не отступлю от своей цели! Если у нее крыша поехала, то я не собираюсь подыхать вместе с ней и с этим жалким процентом неиммунных нашей организации.       Конечно, прямым текстом это все я ей не сказал. Я умею держать себя в руках. Кому будет лучше от скандала? Нет, сейчас у всех нервы на переделе. Я буду умнее. Посмотрим, какую проблему выдвинет на обсуждение канцлер сегодня.       В зал я пришел одним из первых и занял место за длинным столом поближе к ней. Сразу налил себе полный стакан воды из бутылочки и сделал несколько глотков. Какой же у нее мерзкий привкус! Будто с машинным маслом перемешали. Блевать хочется! Меня давно тошнит от такой жизни, от этой гребаной жизни, где каждый день я ощущаю себя, словно на тротиловой бочке. Вот-вот может взорваться! Каждый отстойный день — это испытание на прочность! Если дашь слабину — прямая дорожка в могилу. А в нашем случае — в пасть к вечно-голодным мерзким тварям, то бишь шизам*. Этих обезумевших звероподобных существ ведь тоже надо чем-то кормить, пока наши специалисты изучают их поведение за стеклом в специальных лабораториях. Хрен знает, может, что-то и нароют.       Однако почти за десять лет существования ПОРОКа только сейчас наметился прорыв — эта самая временная сыворотка. Но наш многоуважаемый канцлер решила, что и это великое изобретение — чуть ли не ошибка человечества! Идиотка! Это я снова о канцлере! Но да, у нее есть причина так считать. Один маленький шиз подох от дозы лекарства. Ну, туда ему и дорога. Это не повод, чтобы закрыть его производство и поставить на этом деле крест. Никогда! Только последний кретин согласится с этим ебучим «никогда»!       Час икс постепенно приближался. Народ уже собрался, каждый занял свое место. Не хватает только ее!       Тень за стеклянной дверью. Ручка опустилась вниз. Она вошла. Молча. Грациозно. Величественно. Словно богиня. Ровно в полдень. Ни на секунду не припозднилась. Я специально опустил глаза на свои наручные часы. Конечно, наш канцлер мисс Пунктуальность, мисс Вежливость, мисс Красота и мисс Великолепие. Все в одном флаконе! Она шикарно выглядит в свои года, а ей давно не тридцать! И волей-неволей ей можно любоваться и восхищаться вечно... Чем я сейчас и занимаюсь, плюнув на все приличие. Мне можно! А на остальное и остальных мне плевать с высокой колокольни.       Она заняла место во главе стола, чтобы иметь возможность одинаково наблюдать за всеми и получать ответную реакцию. Даже не припомню того раза, когда она за время совещания садилась и наравне с остальными что-то обсуждала. Видимо, сейчас совсем все хреново.       Первым делом сказала, что совещание начнется через несколько минут, когда соберутся все.       Ах, да! Конечно же! И как я мог забыть про этого вшивого мудака, гордо называемого главным мозгоправом*? Он же у нас горой за канцлера! Если понадобится, грудью встанет на защиту ее интересов! В прямом и переносном смысле! Он всегда соглашается со всем, что она говорит, всегда выполняет ее поручения, всегда делает то, что она ему велит. Паинька! В отличие от меня! Еще бы! Я ей не собачка с трясущимися лапками, чтобы на раз-два выполнять волю хозяина. Она, конечно, лицо ПОРОКа, но при желании я так могу его разукрасить, что на шиза на второй стадии заражения будет приятнее смотреть. В общем, всем известная фраза «Бегу, спешу и падаю» ко мне не относится.       О, явился воздыхатель хренов! Даже извинился за опоздание. Кому оно нужно? Ах, ну конечно, чтобы выглядеть идеалом в глазах канцлера! Погань чертова! Сел еще напротив меня.       Зато она довольная, как котяра, обожравшийся сметаны после месячной голодовки. Смотрит на него, не отрываясь. Глаз не сводит! И что она только в нем нашла? Зуб даю, что точно этот хлыщ чем-то ее зацепил! Вот она и стала, пожалуй, слишком частым гостем в его четырехстенном склепе за последнюю неделю. Да он тоже своего, видимо, не собирался упускать. Если он считает себя великим гением, суперумным специалистом по ковырянию в чужих мозгах, то сильно ошибается. Кому нужны его умения в нашем блядском мире? Здесь выживает сильнейший, а не умнейший. Для шизов он наилегчайшая добыча, которая ничего, тяжелее шприца, и не держала в своих кривых и мерзких руках. У него нет шансов! Ни по ту сторону ПОРОКа, если он вдруг там окажется. Сдохнет в первый же час. Ни в организации, чтобы занять укромный уголок в сердце канцлера! А если он всерьез решил побороться за ее внимание, тогда пусть уже сейчас заказывает себе гроб, если не хочет быть заживо сожранным за прелестными стенами нашего города.       Горько осознавать, что у меня появился соперник. Хотя меня, всегда уверенного в себе, совершенно не должно это волновать.       Да, пора бы признаться, что эта стерва, идиотка и гадина в одном лице давно засела в моем сердце и сознании. Она отравила собой мою и так ядовитую кровь, что, казалось бы, жить дальше как прежде с этими новыми ощущениями будет уже невозможно. Но если однажды сесть и все разложить по полочкам в своей голове, то можно прийти к выводу, что с непривычными чувствами можно спокойно ужиться. Я сразу решил не смешивать работу со всем тем, что ощущаю к этой женщине. Это одновременно и жгучая ненависть, потому что за все эти гребаные годы я так и не сумел получить от нее то, что хотел, то, что хочу до сих пор — ее полную взаимность. Я хочу считать ее своей, только моей. Но самое главное — почему-то силу применять тоже нет желания. Для меня составляет большую ценность ее добровольное согласие. А вообще я человек, умеющий ждать своего часа. Спешка нужна только при ловле шизов, но не в таких интимных делах.       А вместе с этим внутри меня живет самая сильная и настоящая любовь, от которой временами кажется, что я схожу с ума, потому что это невыносимо каждой клеточкой своего изувеченного в боях тела ощущать, что это чертово чувство до сих пор безответно. И стоит ли мне теперь вообще на что-то надеяться, когда на горизонте появился этот мудак чуть ли не с ангельским личиком и наисветлейшими намерениями? Нет, он, конечно, был всегда, сколько себя помню, он всегда ошивался рядом с канцлером, с мелкими гаденышами, то бишь будущими материалами для экспериментов, но не проявлял столь высокого интереса к главе ПОРОКа. А сейчас решил, что имеет на нее право? Тогда пусть катится к чертовой матери, потому что канцлер — не его женщина! И если понадобится, я смогу доходчиво ему это объяснить в той почти единственной форме, в которой умею, — с применением силы.       Она уже минут пять что-то вещала, а я даже одним ухом ее не слушал. Сверлил дыру в этой мрази напротив с моим бессменным каменным лицом и вечной ухмылкой. Он ни за что не поймет, что творится у меня внутри. Огонь негодования и дикая, жгучая злоба постепенно разгорались в моем сердце, заставляя его биться в два раза быстрее только от одной мысли, что этот аспид уже мог прикасаться к ее мягким губам и трогать своими мерзкими ручищами ее ангельское тело! Острое лезвие ножа медленно прошлось по моим самым уязвимым местам, когда я вновь увидел его благосклонный взгляд, обращенный к ней. Вот же сучара! И она, сероглазая бестия, ведь позволяет ему на себя таращиться!       Все-таки в одно мое ухо влетели ее слова о том, что она благодарит всех и каждого за наш неоценимый вклад по созданию лекарства, а вместе с этим подняла вопрос о прекращении производства временной сыворотки и в конце добавила все то же самое, что сказала мне вчера. Я впервые в жизни увидел ее блестящие глаза. Естественно, она решила поставить точку в деле всей ее гребаной жизни и теперь жалеет, что столько трудов шизу под задницу! Она решила отдать этим тварям наш мир? Дура, одним словом! И чего она ждет? Опять моей поддержки? Обломается! Пусть губу-то закатает! И даже не надеется, что так легко я позволю ей сдаться!       Его ладонь внезапно легла на ее руку, грубые пальцы мягко сжали ее, а мое сердце пропустило один глухой удар. Кажется, что мне сейчас не хватало кислорода, что я в миг задохнусь от этой блядской нежности, которую он тут решил показать на глазах у всех! Сучара! Я судорожно потеребил ворот своего серого свитера, желая стянуть его с себя вместе с кожаной курткой, чтобы хоть на минуту вернуть телу свойственную ему температуру.       Я готов в сию секунду самолично вскрыть этой паскуде его черепную коробку, если он сейчас же не уберет от нее свои лапы!       «Клянусь, падла, я даю тебе последний шанс, иначе ты не доживешь до вечера! Ты почувствуешь, как мои холодные руки сомкнутся на твоей шее, как будут сдавливать твои хрупкие позвонки, как они треснут в одну секунду, словно сухие прутики! Ты будешь хрипеть, а я усмехаться до тех пор, пока не лопнут вены в твоих мерзких яблоках. Пока не посинеют твои губы! Я вижу тебя, стервец, насквозь!»       Вот так-то лучше! Моя неприступная бестия будто прочитала в глазах мои нескромные желания, и сама убрала руку. Ее взгляд упал на меня. Смотрит с упреком, видимо осуждает, знает же, что я не на ее стороне. Уже спокойна. Величественна. Взбудоражились мои даже самые хиленькие клеточки!       «Смотри, смотри! Я же ведь не запрещаю! Ты даже говорить можешь абсолютно все, что захочешь, только знай, что мое мнение останется неизменным даже в конец света!»       Отвернулась. Видно, противно стало от одной мысли, что я не поддерживаю ее в эти блядские минуты. Да и пошла она нахер! Еще я буду подстраиваться под ее «нравится» или «не нравится»!       «Я все равно знаю, о чем ты думаешь! Думаешь, как провалился твой очередной эксперимент! Думаешь, как мир медленно, но верно превращается сборище безумцев, которые жаждут каждую секунду вцепиться в глотку последнему неиммунному! Думаешь, как выжала из гребаных объектов все соки, а взамен не получила ничего. Да мне вообще насрать, о чем ты там думаешь! Главное, что думаю о тебе я! Это гораздо важнее всего того отстойника за стенами!»       Ее поддержали почти все. Сказали, что пока есть время, есть средства, все останется по-прежнему, то бишь расходиться по домам никто не поспешил и уж тем более отказываться от своих прямых обязанностей. Какие же у нас ответственные сотрудники, до омерзения противно слушать их пылкие речи!       Она встала и подошла к высокому шкафу, стоявшему прямо за моей спиной. Мой взор опять устремился на это шизово дерьмо, именуемое мозгоправом. «Делаешь вид, что изучаешь этикетку на бутылке, а сам небось думаешь, как бы уединиться с ней в своей блядской конуре, представляешь, как будешь лапать ее своими омерзительными граблями! И даже не мечтай! Сам гривер покажется тебе чуть ли не ангелом в ярком свете в конце тоннеля по сравнению с тем, что могу сотворить я».       Еще несколько благодарных фраз из уст канцлера — и совещание закончено. Ликовать мне или печалиться, пока не знаю.       Мое лицо исказила гримаса недовольства, когда она сказала, что все свободны. Может быть, я не хочу сейчас этой свободы без нее? Может, мне нужно совершенно иное? В общем, покидать зал я не собирался. Дождался, пока помещение освободят остальные, и мы останемся наедине. Прелестно! Какое же дикое счастье, что больше не придется лицезреть эту блядскую рожу, находившуюся все эти гребаные полчаса напротив меня!       Она вернула взятый несколькими минутами назад документ обратно в шкаф и подошла к широкому до пола окну. Даже не подумала повернуться. И не надо. Идеальная осанка! Ровная спина, стройные ноги, осиная талия — твою мать! — она слишком шикарна, чтобы принадлежать кому-то другому!       — Вам еще раз повторить, Дженсон? — холодно обратилась она ко мне.       — Я не такой тупица, как твой новый воздыхатель! — в моем голосе слышались нотки недовольства. — И что же в нем такого особенного?       Несколько секунд она взяла на раздумье.       — Что бы ни было, обсуждать это с вами за его спиной я не намерена, — стальным голосом ответила моя неприступная крепость. — Покиньте зал. Я хочу побыть одна.       — А я не хочу оставлять тебя одну! — твердо произнес я и поднялся с места. Пожалуй, пора брать быка за рога! Пора ей напомнить, кто здесь главный!       — А ваше мнение меня не волнует! Выйдите из зала сейчас же! — в ее громком голосе я услышал раздражение. Еще бы! Ей было бы куда приятнее, если бы на моем месте находился этот чертов мудак! Блядь! Как же он меня выводит из себя!       — И что будет, если не сделаю? — поинтересовался я, сократив широкими, но тихими шагами расстояние до своей прекрасной бестии. — Накажешь меня?       — А вам не хватает боли? Или вы получаете удовольствие, делая больно другим? — выпалила она.       Я усмехнулся. Пожалуй, физическая боль — это даже рай в каком-то смысле. Для меня ничего не стоит пустить пулю в лоб. Будь передо мной ни хрена не понимающий шиз или какой-нибудь вшивый объект-отморозок, или главный ковырятель извилин. Мне пофигу!       — Я получаю удовольствие от тебя... — почти шепотом произнес я, обжигая своим горячим дыханием ее нежную шею, борясь с желанием тотчас же оставить на ней следы от своих губ.       Она вздрогнула и быстро развернулась лицом. Посмотрела на меня, как на омерзительную скотину, извалявшуюся в куче свиного дерьма.       — И ни с кем не собираюсь делить то, что принадлежит мне! Особенно с ним!       — Я не вещь, чтобы меня делить, Дженсон. И впредь прошу не говорить об Энтони в таком тоне. Я повторяю в последний раз — освободите зал, — вежливо сказала она ровным тоном.       Волна злости накатила на меня с такой силой, что я едва сдержал себя, чтобы не выплеснуть наружу весь свой ураган эмоций. Да кто она такая, чтобы указывать мне, в каком тоне о ком говорить! Может, она мне еще рот заклеит скотчем и руки свяжет, чтобы этот самый скотч я не оторвал?       — Хочешь, чтобы я заткнулся? — в моих синих глазах блеснули яркие искорки гнева.       — Пожалуй.       — Тогда сделай это сама! Вот ими... — я поднял руку и осторожно коснулся двумя пальцами ее мягких губ, таких желанных губ, губ, с которых в порыве страсти хочу, чтоб слетало только мое имя.       Она ошарашенно посмотрела на меня и вскинула брови, но не отвернулась, и я воспользовался этим чудеснейшим моментом. Я подался чуть вперед, чтобы наконец-то получить законное свое, но не торопился первым переходить от слов к действиям. Я хотел от нее увидеть и прочувствовать этот первый шаг.       — А больше ничего мне сделать не надо? — на ее лице появилась хитрая усмешка.       — От тебя мне надо все! — с довольным выражением лица ответил я.       — Не дождетесь, Дженсон! — я не ошибся, когда заметил почти что ненависть в ее глазах.       «Хорошо! Значит, я все сделаю сам! Я оставлю на тебе свою метку, чтобы при следующей встрече с этим мудилой ты помнила лишь вкус моих губ и думала, как хочешь повторить все это только со мной!»       Я туго обхватил ее за талию и одним рывком прижал к ближайшей плоской поверхности, то бишь к шкафу. До стены была минимум еще пара проклятых метров. Но мне было уже все равно. Не теряя ни секунды, я обхватил ее лицо, надавил на скулы, возможно, сильнее, чем следовало бы, но рожа этого конченного мудака все время стояла перед глазами, и эта мерзкая картинка канцлера в объятиях этой мрази подтолкнула меня на слишком жесткие действия. Я впился в ее губы жестким и требовательным поцелуем, не терпящим отказа. Она попыталась отвернуться, оттолкнуть меня, но я заранее приготовился и к этому повороту событий. Мои теплые и сильные пальцы туго сжали ее узкие запястья, не давая ее рукам никакой свободы действий. Из ее горла сорвался стон, но далеко не удовольствия, но мне было плевать!       Я знаю, что до омерзения ей сейчас противен, но я слишком долго ждал этого часа, этого момента, я ждал эти гребаные пять или шесть лет, чтобы получить то, что принадлежит мне! Значит, я имею право делать то, что хочу! Но мне не надо сейчас полного ее подчинения! Я не собираюсь сейчас насиловать ее по полной программе, сдирать с нее одежду, изучать ее обнаженное тело — нет, сейчас она не созрела для этого. Я хочу дать ей понять, что она нужна лишь только одному человеку и всегда будет нужна лишь только мне!       Я упивался ее уже сбившимся дыханием, яростным блеском в ее серых глазах, но продолжал целовать ее: горячо, прерывисто, грубо. Я могу и нежнее, если бы она не сопротивлялась. Но мать твою, приходится выглядеть диким зверем в ее глазах! Ничего! Она умная женщина! Хоть стерва, тварь и идиотка, но извилины все на месте! Поймет.       Я приник влажными губами к ее шее, затем к углублению между выступающими ключицами, вдыхая аромат ее кожи, кружащий голову. Она вновь попыталась закричать, я почувствовал это по ее тяжелому дыханию. Казалось бы, подобные ее сопротивления другого мужчину могут распалить еще больше, но я не из числа таких ненавистников!       Я разжал свои пальцы и освободил ее от себя, сделав большой шаг назад, но в следующую секунду почти пожалел об этом. Блядь! В моем горле пересохло! Она душила меня сейчас своей природной красотой! Ее выразительные глаза с тонкими черными стрелками, ровная светлая кожа, мягкие губы со стертой вишневой помадой, тонкая шея и слегка растрепанные прямые волосы. Я неотрывно смотрел на это великолепие, как завороженный, и в гребаный раз жалел, что вдоволь не могу насытиться ею всей. Дьявол! Проклятая любовь!       Может, это не любовь? Страсть? Одержимость! Увлеченность? Нет! От всех этих чувств обычно крышу сносит, а я могу остановиться! Я не последний конченный, меня еще волнует, что чувствуют другие, когда рабочие отношения перестают быть истинно рабочими.       В ее глазах плескались волны гнева. Я ждал от нее пощечины, плевка в лицо, фонтана бранных слов, но не получил ничего из этого. Она вытерла губы, размазав еще больше тонкий слой помады, и сделала маленький шаг мне навстречу, открыла рот, чтобы что-то сказать, но я специально ее прервал, тихо произнеся каждое слово, точно унижая ее, ставя себя выше во всех смыслах этого слова:       — Этот конченный мудак будет кровью харкать, если я совсем нечаянно узнаю, что у тебя с ним что-то было. Ты знаешь, со мной шутить нельзя. А обманывать тем более!       Довольный сказанным и в целом финалом сегодняшнего по-настоящему особенного совещания, я быстро вышел из зала, хлопнув дверью. Мой рот скривился в усмешке. Я точно знал, что этот день надолго запомнится в моем и ее осознании. Он уже многое перевернул в наших гребаных жизнях.