С приветом

– Ромчик, пацана пристроить надо в районку на госпаек, буду должен. Каримов обтирает жирные пальцы ажурной салфеткой, смотрит из под косматых бровей внимательно – попробуй откажи, перекроет выход на рынок, что кислород, усов не оставит. Рома жрет кислый оливье, выдерживает паузу для проформы. – Ну а чего не помочь хорошему человеку, устроим, – все польза, лишь бы пацан понятливый был.       Пацан смотрит на него с агитки, и месяца не прошло. Стоит вполоборота, левым глазом пронзает небо, правым – обещает светлое будущее. Рома чувствует себя нагнутым от лица всех избирателей. Читает блаженный слоган: Марк Багдасаров за бедных русских, думает, что победа пацана шита белыми нитками, избирком три шкуры сдерет за нелегитимность. Каримовский зятек пацаном и был, размах шелковых наплечиков внушал уважение, все портила цыплячья шейка в вороте рубашки, по-детски распахнутые глазища комично сползались к переносице. Рукопожатие было вялым и мокрым, Рома брезгливо сжал ладонь – такого братом не назовешь. Деньги пацан дважды пересчитал, смешно снимая купюры, цена победы по курсу конвертировалась в доллары: – Остальное после мандата, если мы друг друга правильно поняли, – акает выразительно. – Не боись, будет тебе мандат, – Рома в ус улыбается, звенит резным хрусталем. От беленькой Багдасаров по-московски кривит морду, идет пятнами, не закусывает: смотрит на отбивную с нескрываемым отвращением. Рома думает, склепать на такого компромат дело на три стопки, пацан безобидный, но гарантиями стоит заручиться. Прощаясь, Багдасаров тянет через стол горячую ладонь, цепляется взглядом за ромино лицо – скашивает, фокус не ловит: – Спасибо за сотрудничество, – руку не отпускает, Рома чувствует, как под указательным пальцем частит пульс, – На связи.       Когда они встречаются во второй раз, пацан уже совсем депутат, гнет брови, расправляет плечи. Раскрасневшийся, в простыне, что в тоге, к оттопыренной лопатке липнет дубовый лист. Наташкины девочки обслуживают его с чувством, лупят вымоченными вениками, льнут полными грудями. Уже не-пацан лыка не вяжет, смотрит в оштукатуренный под сикстинскую капеллу потолок, прыткая девчонка прыгает ему на колени. Багдасаров только глаза прикрывает, вцепляется в толстые ляжки, дышит загнанно, а под конец – ловит пьяно из под пушистых ресниц. Рома взгляд не отводит, отвечает почти мгновенно, почти правильно.       Рома видит Багдасарова через год, в тусклом свете кожаного салона цыплячья шейка кажется насквозь хлипкой, по запавшим щекам ползут жирные тени, думает, что депутатом ему быть не идет. Он хочет кооператив, Багдасаров – в замы, скрепляют словом, не прощаются. Солнце слепит снежной белизной, Рома щурится замирая, едва ступает на леденелый асфальт, девятка скрипит тормозами, хлопает дверьми, мажет дважды в левое плечо. Рома сосклальзывает, как взрывается пробитая шина, заваливается вперед, мордой в снег – на свет, к звездам. К свету его не пускают, руки держат крепко, тянут назад в лоно салона, скрывают за тонированными стеклами. Рома слышит скрежет голого металла, рычащую диким зверем по следу девятку и тихонько у самого уха: – Держись, слышишь? Держись, сейчас в город въедем, а там до больницы – ерунда, будешь как новенький. Рома, только держись, слышишь? Рома слышит.       В спецпалате есть радио. Парни тащат ему магнитолу, подшивку самиздатовских немецких перепечаток с голыми бабами, котлеты из Канарейки. Радио Рома не выключает, слушает новости: местные, всесоюзные, “Анжелику” гнусавым мужским голосом, “Старик и море” по ролям. Играет с седым дедом в поддавки. У деда нет пальца и возраста, в больнице он восемьдесят четыре дня, Рома сходит с ума на пятый. Когда приходит Багдасаров, Рома плавает на границе сна, представляет безымянного деда, стаю акул. Не-пацан крадется к кровати, шуршит больничным халатом. Рома видит его сквозь закрытые веки, сквозь толщу воды. Багдасаров тянет свои ручки с лютики, убирает с лица вихры, замирает от собственной смелости, касается колючей щеки. Роме кажется, он сорвется, если не подцепить, мазнет хвостом, уплывет из палаты, из роминой жизни, которая стоит что пять сантиметров левее. Он крутит башкой на встречу, кусает руку, которая гладит, открывает глаза: – Попался. Багдасаров совсем не по-депутатски рдеет, отворачивается, с крючка рвется: – А я вот, с приветом. Рома думает, точно, с приветом. Держится его крепко, ведет на берег.